Добро пожаловать к нам в гости,
Я и мой друг Домавёнок очень надеемся,
что вам понравится у нас!

Муха-цокотуха
Муха, Муха-Цокотуха, Позолоченное брюхо!
Муха по полю пошла, Муха денежку нашла.
Пошла Муха на базар И купила самовар:
"Приходите, тараканы, Я вас чаем угощу!
Тараканы прибегали, Все стаканы выпивали,
А букашки - По три чашки С молоком И крендельком: Нынче Муха-Цокотуха Именинница!
Приходили к Мухе блошки, Приносили ей сапожки, А сапожки не простые – В них застежки золотые.
Приходила к Мухе Бабушка-пчела, Мухе-Цокотухе Мёду принесла...
"Бабочка-красавица, Кушайте варенье! Или вам не нравится Наше угощенье?”
Вдруг какой-то старичок Паучок Нашу Муху в уголок Поволок, - Хочет бедную убить, Цокотуху погубить!
"Дорогие гости, помогите! Паука-злодея зарубите! И кормила я вас, И поила я вас, Не покиньте меня В мой последний час!”
Но жуки-червяки Испугалися, По углам, по щелям Разбежалися: Тараканы Под диваны, А козявочки Под лавочки А букашки под кровать - Не желают воевать! И никто даже с места Не сдвинется: Пропадай-погибай. Именинница!
А кузнечик, а кузнечик! Ну совсем как человечек, Скок, скок, скок, скок! За кусток, Под мосток И молчок!
А злодей-то не шутит, Руки-ноги он Мухе верёвками крутит, Зубы острые в самой сердце вонзает И кровь у нее выпивает.
Муха криком кричит, Надрывается, А злодей молчит, Ухмыляется.
Вдруг откуда-то летит Маленький Комарик, И в руке его горит Маленький фонарик. "Где убийца? Где злодей? Не боюсь его когтей!” Подлетает к Пауку, Саблю вынимает И ему на всем скаку Голову срубает!
Муху за руку берёт И к окошечку ведет: "Я злодея зарубил, Я тебя освободил И теперь, душа-девица, На тебе хочу жениться!”
Тут букашки и козявки Выползают из-под лавки: "Слава, слава Комару - Победителю!”
Прибегали светляки, Зажигали огоньки - То-то стало весело, То-то хорошо!
Эй, сороконожки, Бегите по дорожке, Зовите музыкантов, Будем танцевать!
Музыканты прибежали, В барабаны застучали. Бом! бом! бом! бом! Пляшет Муха с Комаром. А за нею Клоп, Клоп
Сапогами топ, топ! Козявочки с червяками, Букашечки с мотыльками. А жуки рогатые, Мужики богатые, Шапочками машут, С бабочками пляшут.
Тара-ра, тара-ра, Заплясала мошкара.
Веселится народ - Муха замуж идёт
За лихого, удалого, Молодого Комара!
Муравей, Муравей Не жалеет лаптей, - С Муравьихою попрыгивает И букашечкам подмигивает: "Вы букашечки, Вы милашечки, Тара-тара-тара-тара таракашечки!”
Сапоги скрипят, Каблуки стучат, - Будет, будет мошкара Веселиться до утра: Нынче Муха-Цокотуха Именинница.
Мойдодыр
  Одеяло Убежало, Улетела простыня, И подушка, Как лягушка, Ускакала от меня.
Я за свечку, Свечка - в печку! Я за книжку, Та - бежать И вприпрыжку Под кровать!
Я хочу напиться чаю, К самовару подбегаю, Но пузатый от меня Убежал, как от огня.
Боже, Боже, Что случилось? Отчего же Всё кругом Завертелось, Закружилось И помчалось колесом?
Утюги за сапогами, Сапоги за пирогами, Пироги за утюгами, Кочерга за кушаком - Всё вертится, И кружится, И несётся кувырком.
Вдруг из маминой из спальни, Кривоногий и хромой, Выбегает умывальник качает головой: Неумытый поросёнок! Ты чернее трубочиста, Полюбуйся на себя: У тебя на шее вакса, У тебя под носом клякса, У тебя такие руки, Что сбежали даже брюки, Даже брюки, даже брюки Убежали от тебя.
Рано утром на рассвете Умываются мышата, И котята, и утята, И жучки, и паучки.
Ты один не умывался И грязнулею остался, И сбежали от грязнули И чулки и башмаки.
Я - Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир!
Если топну я ногою, Позову моих солдат, В эту комнату толпою Умывальники влетят, И залают, и завоют, И ногами застучат,
И тебе головомойку, Неумытому, дадут - Прямо в Мойку, Прямо в Мойку С головою окунут!"
Он ударил в медный таз И вскричал: "Кара-барас!"
И сейчас же щётки, щётки Затрещали, как трещотки, И давай меня тереть, Приговаривать:
"Моем, моем трубочиста Чисто, чисто, чисто, чисто! Будет, будет трубочист Чист, чист, чист, чист!"
Тут и мыло подскочило И вцепилось в волоса, И юлило, и мылило, И кусало, как оса.
А от бешеной мочалки Я помчался, как от палки, А она за мной, за мной По Садовой, по Сенной.
Я к Таврическому саду, Перепрыгнул чрез ограду, А она за мною мчится И кусает, как волчица.
Вдруг навстречу мой хороший, Мой любимый Крокодил. Он с Тотошей и Кокошей По аллее проходил И мочалку, словно галку, Словно галку, проглотил.
А потом как зарычит На меня, Как ногами застучит На меня: "Уходи-ка ты домой, Говорит,
Да лицо своё умой, Говорит, А не то как налечу, Говорит, Растопчу и проглочу!" Говорит.
Как пустился я по улице бежать, Прибежал я к умывальнику опять. Мылом, мылом Мылом, мылом Умывался без конца, Смыл и ваксу И чернила С неумытого лица.
И сейчас же брюки, брюки Так и прыгнули мне в руки.
А за ними пирожок: "Ну-ка, съешь меня, дружок!"
А за ним и бутерброд: Подскочил - и прямо в рот!
Вот и книжка воротилась, Воротилася тетрадь, И грамматика пустилась С арифметикой плясать.
Тут Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир, Подбежал ко мне, танцуя, И, целуя, говорил:
"Вот теперь тебя люблю я, Вот теперь тебя хвалю я! Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!"
Надо, надо умываться По утрам и вечерам, А нечистым Трубочистам - Стыд и срам! Стыд и срам!
Да здравствует мыло душистое, И полотенце пушистое, И зубной порошок, И густой гребешок!
Давайте же мыться, плескаться, Купаться, нырять, кувыркаться В ушате, в корыте, в лохани, В реке, в ручейке, в океане, - И в ванне, и в бане, Всегда и везде - Вечная слава воде!
Федорино горе
Скачет сито по полям, А корыто по лугам.
За лопатою метла Вдоль по улице пошла.
Топоры-то, топоры Так и сыплются с горы,
Испугалася коза, Растопырила глаза:
"Что такое? Почему? Ничего я не пойму".
Но, как чёрная железная нога, Побежала, поскакала кочерга.
И помчалися по улице ножи: "Эй, держи, держи, держи, держи, держи!"
И кастрюля на бегу Закричала утюгу: "Я бегу, бегу, бегу, Удержаться не могу!"
Вот и чайник за кофейником бежит, Тараторит, тараторит, дребезжит...
Утюги бегут, покрякивают, Через лужи, через лужи перескакивают.
А за ними блюдца, блюдца - Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля! Вдоль по улице несутся - Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
На стаканы - дзынь! - натыкаются, И стаканы - дзынь! - разбиваются.
И бежит, бренчит, стучит сковорода: "Вы куда? куда? куда? куда? куда?"
А за нею вилки, Рюмки да бутылки, Чашки да ложки Скачут по дорожке.
Из окошка вывалился стол И пошёл, пошёл, пошёл, пошёл, пошёл.
А на нём, а на нём, Как на лошади верхом, Самоварище сидит И товарищам кричит: "Уходите, бегите, спасайтеся!"
И в железную трубу: "Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!"
А за ними вдоль забора Скачет бабушка Федора: "Ой-ой-ой! Ой-ой-ой! Воротитеся домой!"
Но ответило корыто: "На Федору я сердито!" И сказала кочерга: "Я Федоре не слуга!"
А фарфоровые блюдца Над Федорою смеются: "Никогда мы, никогда Не воротимся сюда!"
Тут Федорины коты Расфуфырили хвосты, Побежали во всю прыть, Чтоб посуду воротить:
"Эй вы, глупые тарелки, Что вы скачете, как белки? Вам ли бегать за воротами С воробьями желторотыми? Вы в канаву упадёте, Вы утонете в болоте. Не ходите, погодите, Воротитеся домой!"
Но тарелки вьются-вьются, А Федоре не даются: "Лучше в поле пропадём, А к Федоре не пойдём!"
Мимо курица бежала И посуду увидала: "Куд-куда! Куд-куда! Вы откуда и куда?"
И ответила посуда: "Было нам у бабы худо, Не любила нас она, Била, била нас она, Запылила, закоптила, Загубила нас она!"
"Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Жить вам
было нелегко!" -
"Да, - промолвил медный таз, Погляди-ка ты на нас: - Мы поломаны, побиты, Мы помоями облиты. Загляни-ка ты в кадушку - И увидишь там лягушку, Загляни-ка ты в ушат - Тараканы там кишат.
Оттого-то мы от бабы Убежали, как от жабы, И гуляем по полям, По болотам, по лугам, И к неряхе-замарахе Не воротимся!"
И они побежали лесочком, Поскакали по пням и по кочкам. А бедная баба одна, И плачет и плачет она.
Села бы баба за стол, Да стол за ворота ушёл. Сварила бы баба щи, Да кастрюлю поди поищи! И чашки ушли, и стаканы, Остались одни тараканы. Ой, горе Федоре! Горе!
А посуда вперёд и вперёд По полям, по болотам идёт.
И чайник шепнул утюгу: "Я дальше идти не могу".
И заплакали блюдца: "Не лучше ль вернуться?"
И зарыдало корыто: "Увы, я разбито, разбито!"
Но блюдце сказало: "Гляди, Кто это там позади?"
И видят: за ними из тёмного бора Идёт-ковыляет Федора.
Но чудо случилося с ней: Стала Федора добрей. Тихо за ними идёт И тихую песню поёт:
"Ой вы, бедные сиротки мои, Утюги и сковородки мои! Вы подите-ка, немытые, домой, Я водою вас умою ключевой. Я почищу вас песочком, Окачу вас кипяточком, И вы будете опять, Словно солнышко, сиять. А поганых тараканов я повыведу, Прусаков и пауков я повымету!"
И сказала скалка: "Мне Федору жалко".
И сказала чашка: "Ах, она бедняжка!"
И сказали блюдца: "Надо бы вернуться!"
И сказали утюги: "Мы Федоре не враги!"
Долго, долго целовала И ласкала их она, Поливала, умывала, Полоскала их она.
"Уж не буду, уж не буду Я посуду обижать, Буду, буду я посуду И любить и уважать!"
Засмеялися кастрюли, Самовару подмигнули: "Ну, Федора, так и быть, Рады мы тебя простить!"
Полетели, Зазвенели
Да к Федоре прямо в печь! Стали жарить, стали печь, -
Будут, будут у Федоры и блины и пироги!
А метла-то, а метла - весела - Заплясала, заиграла, замела, Ни пылинки у Федоры не оставила.
И обрадовались блюдца: Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля! И танцуют и смеются:
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
А на белой табуреточке Да на вышитой салфеточке Самовар стоит, Словно жар горит, И пыхтит, и на бабу поглядывает: "Я Федорушку прощаю, Сладким чаем угощаю. Кушай, кушай, Федора Егоровна!"
Сказка о золотой рыбке
Жил старик со своею старухой У самого синего моря; Они жили в ветхой землянке Ровно тридцать лет и три года. Старик ловил неводом рыбу, Старуха пряла свою пряжу. Раз он в море закинул невод, - Пришел невод с одною тиной. Он в другой раз закинул невод, Пришел невод с травой морскою. В третий раз закинул он невод, - Пришел невод с одною рыбкой, С непростою рыбкой, - золотою. Как взмолится золотая рыбка! Голосом молвит человечьим: "Отпусти ты, старче, меня в море, Дорогой за себя дам откуп: Откуплюсь чем только пожелаешь." Удивился старик, испугался: Он рыбачил тридцать лет и три года И не слыхивал, чтоб рыба говорила. Отпустил он рыбку золотую И сказал ей ласковое слово: "Бог с тобою, золотая рыбка! Твоего мне откупа не надо; Ступай себе в синее море, Гуляй там себе на просторе".
Воротился старик ко старухе, Рассказал ей великое чудо. "Я сегодня поймал было рыбку, Золотую рыбку, не простую; По-нашему говорила рыбка, Домой в море синее просилась, Дорогою ценою откупалась: Откупалась чем только пожелаю. Не посмел я взять с нее выкуп; Так пустил ее в синее море". Старика старуха забранила: "Дурачина ты, простофиля! Не умел ты взять выкупа с рыбки! Хоть бы взял ты с нее корыто, Наше-то совсем раскололось".
Вот пошел он к синему морю; Видит, - море слегка разыгралось. Стал он кликать золотую рыбку, Приплыла к нему рыбка и спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей с поклоном старик отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка, Разбранила меня моя старуха, Не дает старику мне покою: Надобно ей новое корыто; Наше-то совсем раскололось". Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом, Будет вам новое корыто". Воротился старик ко старухе, У старухи новое корыто. Еще пуще старуха бранится: "Дурачина ты, простофиля! Выпросил, дурачина, корыто! В корыте много ль корысти? Воротись, дурачина, ты к рыбке; Поклонись ей, выпроси уж избу".
Вот пошел он к синему морю, Будет вам новое корыто". Воротился старик ко старухе, Стал он кликать золотую рыбку, Приплыла к нему
рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей старик с поклоном отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Еще пуще старуха бранится, Не дает старику мне покою: Избу просит сварливая баба". Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом, Так и быть: изба вам уж будет". Пошел он ко своей землянке, А землянки нет уж и следа; Перед ним изба со светелкой, С кирпичною, беленою трубою, С дубовыми, тесовыми вороты. Старуха сидит под окошком, На чем свет стоит мужа ругает. "Дурачина ты, прямой простофиля! Выпросил, простофиля, избу! Воротись, поклонися рыбке: Не хочу быть черной крестьянкой, Хочу быть столбовою дворянкой".
Пошел старик к синему морю; (Не спокойно синее море.) Стал он кликать золотую рыбку. Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей с поклоном старик отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Пуще прежнего старуха вздурилась, Не дает старику мне покою: Уж не хочет быть она крестьянкой, Хочет быть столбовою дворянкой". Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом".
Воротился старик ко старухе. Что ж он видит? Высокий терем. На крыльце стоит его старуха В дорогой собольей душегрейке, Парчовая на маковке кичка, Жемчуги огрузили шею, На руках золотые перстни, На ногах красные сапожки. Перед нею усердные слуги; Она бьет их, за чупрун таскает. Говорит старик своей старухе: "Здравствуй, барыня сударыня дворянка! Чай, теперь твоя душенька довольна". На него прикрикнула старуха, На конюшне служить его послала.
Вот неделя, другая проходит, Еще пуще старуха вздурилась: Опять к рыбке старика посылает. "Воротись, поклонися рыбке: Не хочу быть столбовою дворянкой, А хочу быть вольною царицей". Испугался старик, взмолился: "Что ты, баба, белены объелась? Ни ступить, ни молвить не умеешь, Насмешишь ты целое царство". Осердилася пуще старуха, По щеке ударила мужа. "Как ты смеешь, мужик, спорить со мною, Со мною, дворянкой столбовою? - Ступай к морю, говорят тебе честью, Не пойдешь, поведут поневоле".
Старичок
отправился к морю, (Почернело синее море.) Стал он кликать золотую рыбку. Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей с поклоном старик отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Опять моя старуха бунтует: Уж не хочет быть она дворянкой, Хочет быть вольною царицей". Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом! Добро! будет старуха царицей!"
Старичок к старухе воротился. Что ж? пред ним царские палаты. В палатах видит свою старуху, За столом сидит она царицей, Служат ей бояре да дворяне, Наливают ей заморские вины; Заедает она пряником печатным; Вкруг ее стоит грозная стража, На плечах топорики держат. Как увидел старик, - испугался! В ноги он старухе поклонился, Молвил: "Здравствуй, грозная царица! Ну, теперь твоя душенька довольна". На него старуха не взглянула, Лишь с очей прогнать его велела. Подбежали бояре и дворяне, Старика взашеи затолкали. А в дверях-то стража подбежала, Топорами чуть не изрубила. А народ-то над ним насмеялся: "Поделом тебе, старый невежа! Впредь тебе, невежа, наука: Не садися не в свои сани!"
Вот неделя, другая проходит, Еще пуще старуха вздурилась: Царедворцев за мужем посылает, Отыскали старика, привели к ней. Говорит старику старуха: "Воротись, поклонися рыбке. Не хочу быть вольною царицей, Хочу быть владычицей морскою, Чтобы жить мне в Окияне-море, Чтоб служила мне рыбка золотая И была б у меня на посылках".
Старик не осмелился перечить, Не дерзнул поперек слова молвить. Вот идет он к синему морю, Видит, на море черная буря: Так и вздулись сердитые волны, Так и ходят, так воем и воют. Стал он кликать золотую рыбку. Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей старик с поклоном отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Что мне делать с проклятою бабой? Уж не хочет быть она царицей, Хочет быть владычицей морскою; Чтобы жить ей в Окияне-море, Чтобы ты сама ей служила И была бы у ней на посылках". Ничего не сказала рыбка, Лишь хвостом по воде плеснула И ушла в глубокое море. Долго
у моря ждал он ответа, Не дождался, к старухе воротился - Глядь: опять перед ним землянка; На пороге сидит его старуха, А пред нею разбитое корыто.
Сказка о попе и работнике его Балде
Жил-был поп, Толоконный лоб. Пошел поп по базару Посмотреть кой-какого товару. Навстречу ему Балда Идет, сам не зная куда. "Что, батька, так рано поднялся? Чего ты взыскался?" Поп ему в ответ: "Нужен мне работник: Повар, конюх и плотник. А где найти мне такого Служителя не слишком дорогого?" Балда говорит: "Буду служить тебе славно, Усердно и очень исправно, В год за три щелка тебе по лбу, Есть же мне давай вареную полбу". Призадумался поп, Стал себе почесывать лоб. Щелк щелку ведь розь. Да понадеялся он на русский авось. Поп говорит Балде: "Ладно. Не будет нам обоим накладно. Поживи-ка на моем подворье, Окажи свое усердие и проворье". Живет Балда в поповом доме, Спит себе на соломе, Ест за четверых, Работает за семерых; До светла все у него пляшет, Лошадь запряжет, полосу вспашет, Печь затопит, все заготовит, закупит, Яичко испечет да сам и облупит. Попадья Балдой не нахвалится, Поповна о Балде лишь и печалится, Попенок зовет его тятей; Кашу заварит, нянчится с дитятей. Только поп один Балду не любит, Никогда его не приголубит, О расплате думает частенько; Время идет, и срок уж близенько. Поп ни ест, ни пьет, ночи не спит: Лоб у него заране трещит. Вот он попадье признается: "Так и так: что делать остается?" Ум у бабы догадлив, На всякие хитрости повадлив. Попадья говорит: "Знаю средство, Как удалить от нас такое бедство: Закажи Балде службу, чтоб стало ему невмочь; А требуй, чтоб он ее исполнил точь-в-точь. Тем ты и лоб от расправы избавишь И Балду-то без расплаты отправишь". Стало на сердце попа веселее, Начал он глядеть на Балду посмелее. Вот он кричит: "Поди-ка сюда, Верный мой работник Балда. Слушай: платить обязались черти Мне оброк по самой моей смерти; Лучшего б не надобно дохода, Да есть на них недоимки за три года. Как наешься ты своей полбы, Собери-ка с чертей оброк мне полный". Балда, с попом понапрасну не споря, Пошел, сел у берега моря; Там он стал веревку крутить Да конец ее в море мочить. Вот из моря вылез старый Бес: "Зачем ты, Балда, к нам
залез?" - Да вот веревкой хочу море морщить, Да вас, проклятое племя, корчить. - Беса старого взяла тут унылость. "Скажи, за что такая немилость?" - Как за что? Вы не плотите оброка, Не помните положеного срока; Вот ужо будет вам потеха, Вам, собакам, великая помеха. - "Балдушка, погоди ты морщить море, Оброк сполна ты получишь вскоре. Погоди, вышлю к тебе внука". Балда мыслит: "Этого провести не штука!" Вынырнул подосланный бесенок, Замяукал он, как голодный котенок: "Здравствуй, Балда мужичок; Какой тебе надобен оброк? Об оброке век мы не слыхали, Не было чертям такой печали. Ну, так и быть - возьми, да с уговору, С общего нашего приговору - Чтобы впредь не было никому горя: Кто скорее из нас обежит около моря, Тот и бери себе полный оброк, Между тем там приготовят мешок". Засмеялся Балда лукаво: "Что ты это выдумал, право? Где тебе тягаться со мною, Со мною, с самим Балдою? Экого послали супостата! Подожди-ка моего меньшого брата". Пошел Балда в ближний лесок, Поймал двух зайков, да в мешок. К морю опять он приходит, У моря бесенка находит. Держит Балда за уши одного зайку: "Попляши-тка ты под нашу балалайку: Ты, бесенок, еще молоденек, Со мною тягаться слабенек; Это было б лишь времени трата. Обгони-ка сперва моего брата. Раз, два, три! догоняй-ка". Пустились бесенок и зайка: Бесенок по берегу морскому, А зайка в лесок до дому. Вот, море кругом обежавши, Высунув язык, мордку поднявши, Прибежал бесенок, задыхаясь, Весь мокрешенек, лапкой утираясь, Мысля: дело с Балдою сладит. Глядь - а Балда братца гладит, Приговаривая: "Братец мой любимый, Устал, бедняжка! отдохни, родимый". Бесенок оторопел, Хвостик поджал, совсем присмирел. На братца поглядывает боком. "Погоди, - говорит, - схожу за оброком". Пошел к деду, говорит: "Беда! Обогнал меня меньшой Балда!" Старый Бес стал тут думать думу. А Балда наделал такого шуму, Что все море смутилось И волнами так и расходилось. Вылез бесенок: "Полно, мужичок, Вышлем тебе весь оброк - Только слушай. Видишь ты палку эту? Выбери
себе любимую мету. Кто далее палку бросит, Тот пускай и оброк уносит. Что ж? боишься вывихнуть ручки? Чего ты ждешь?" - Да жду вон этой тучки; Зашвырну туда твою палку, Да и начну с вами, чертями, свалку". Испугался бесенок да к деду, Рассказывать про Балдову победу, А Балда над морем опять шумит Да чертям веревкой грозит. Вылез опять бесенок: "Что ты хлопочешь? Будет тебе оброк, коли захочешь..." - Нет, говорит Балда, - Теперь моя череда, Условия сам назначу, Задам тебе, враженок, задачу. Посмотрим, какова у тебя сила. Видишь, там сивая кобыла? Кобылу подыми-тка ты, Да неси ее полверсты; Снесешь кобылу, оброк уж твой; Не снесешь кобылы, ан будет он мой. - Бедненькой бес Под кобылу подлез, Понатужился, Понапружился, Приподнял кобылу, два шага шагнул, На третьем упал, ножки протянул. А Балда ему: "Глупый ты бес, Куда ж ты за нами полез? И руками-то снести не смог, А я, смотри, снесу промеж ног". Сел Балда на кобылку верхом, Да версту проскакал, так что пыль столбом. Испугался бесенок и к деду Пошел рассказывать про такую победу. Делать нечего - черти собрали оброк Да на Балду взвалили мешок. Идет Балда, покрякивает, А поп, завидя Балду, вскакивает, За попадью прячется, Со страху корячится. Балда его тут отыскал, Отдал оброк, платы требовать стал. Бедный поп Подставил лоб: С первого щелка Прыгнул поп до потолка; Со второго щелка Лишился поп языка; А с третьего щелка Вышибло ум у старика. А Балда приговаривал с укоризной: "Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной".
Сказка о мёртвой царевне и о семи богатырях
Царь с царицею простился, В путь-дорогу снарядился, И царица у окна Села ждать его одна. Ждет пождет с утра до ночи, Смотрит в ноле, инда очи Разболелись глядючи С белой зори до ночи; Не видать милого друга! Только видит: вьется вьюга, Снег валится на поля, Вся белешенька земля. Девять месяцев проходит, С поля глаз она не сводит. Вот в сочельник в самый, в ночь Бог дает царице дочь. Рано утром гость желанный, День и ночь так долго жданный, Издалеча наконец Воротился царь-отец. На него она взглянула, Тяжелешенько вздохнула, Восхищенья не снесла И к обедне умерла.
Долго царь был неутешен, Но как быть? и он был грешен; Год прошел, как сон пустой, Царь женился на другой. Правду молвить, молодица Уж и впрямь была царица: Высока, стройна, бела, И умом и всем взяла; Но зато горда, ломлива, Своенравна и ревнива. Ей в приданое дано Было зеркальце одно: Свойство зеркальце имело: Говорить оно умело. С ним одним она была Добродушна, весела, С. ним приветливо шутила И, красуясь, говорила: "Свет мои, зеркальце! скажи Да всю правду доложи: Я ль на свете всех милее, Всех румяней и белее?" И ей зеркальце в ответ: "Ты, конечно, спору нет: Ты, царица, всех милее, Всех румяней и белее". И царица хохотать, И плечами пожимать. И подмигивать глазами, И прищелкивать перстами, И вертеться подбочась. Гордо в зеркальце глядясь.
Но царевна молодая, Тихомолком расцветая, Между тем росла, росла. Поднялась -- и расцвела. Белолица, черноброва, Нраву кроткого такого. И жених сыскался ей, Королевич Елисеи. Сват приехал, царь дал слово. А приданое готово: Семь торговых городов Да сто сорок теремов.
На девичник собираясь. Вот царица, наряжаясь Перед зеркальцем своим, Перемолвилася с ним: "Я ль, скажи мне. всех милее. Всех румяней и белее?" Что же зеркальце в ответ? "Ты прекрасна, спору нет; Но царевна всех милее, Всех румяней и белее". Как царица отпрыгнет, Да как ручку замахнет, Да по зеркальцу как хлопнет, Каблучком-то как притопнет!.. "Ах ты, мерзкое стекло! Это врешь ты мне назло. Как
тягаться ей со мною? Я в ней дурь-то успокою. Вишь какая подросла! И не диво, что бела: Мать брюхатая сидела Да на снег лишь и глядела! Но скажи: как можно ей Быть во всем меня милей? Признавайся: всех я краше. Обойди все царство наше, Хоть весь мир; мне ровной нет. Так ли?" Зеркальце в ответ: "А царевна все ж милее, Все ж румяней и белее". Делать нечего. Она, Черной зависти полна, Бросив зеркальце под лавку, Позвала к себе Чернавку И наказывает ей, Сенной девушке своей, Весть царевну в глушь лесную И, связав ее, живую Под сосной оставить там На съедение волкам.
Черт ли сладит с бабой гневной? Спорить нечего. С царевной Вот Чернавка в лес пошла И в такую даль свела, Что царевна догадалась, И до смерти испугалась, И взмолилась: "Жизнь моя! В чем, скажи, виновна я? Не губи меня, девица! А как буду я царица, Я пожалую тебя". Та, в душе ее любя, Не убила, не связала, Отпустила и сказала: "Не кручинься, бог с тобой". А сама пришла домой. "Что? -- сказала ей царица,-- Где красавица-девица?" -- "Там, в лесу, стоит одна,-- Отвечает ей она,-- Крепко связаны ей локти; Попадется зверю в когти, Меньше будет ей терпеть, Легче будет умереть".
И молва трезвонить стала: Дочка царская пропала! Тужит бедный царь по ней. Королевич Елисей, Помолясь усердно богу, Отправляется в дорогу За красавицей-душой, За невестой молодой.
Но невеста молодая, До зари в лесу блуждая, Между тем все шла да шла И на терем набрела. Ей навстречу пес, залая, Прибежал и смолк, играя; В ворота вошла она, На подворье тишина. Пес бежит за ней, ласкаясь, А царевна, подбираясь, Поднялася на крыльцо И взялася за кольцо; Дверь тихонько отворилась. И царевна очутилась В светлой горнице; кругом Лавки, крытые ковром, Под святыми стол дубовый, Печь с лежанкой изразцовой. Видит девица, что тут Люди добрые живут; Знать, не будет ей обидно. Никого меж тем не видно. Дом царевна обошла, Все порядком убрала, Засветила богу свечку, Затопила жарко печку, На полати взобралась И тихонько улеглась.
Час обеда
приближался, Топот по двору раздался: Входят семь богатырей, Семь румяных усачей. Старший молвил: "Что за диво! Все так чисто и красиво. Кто-то терем прибирал Да хозяев поджидал. Кто же? Выдь и покажися, С нами честно подружися. Коль ты старый человек, Дядей будешь нам навек. Коли парень ты румяный, Братец будешь нам названый. Коль старушка, будь нам мать, Так и станем величать. Коли красная девица, Будь нам милая сестрица".
И царевна к ним сошла, Честь хозяям отдала, В пояс низко поклонилась; Закрасневшись, извинилась, Что-де в гости к ним зашла, Хоть звана и не была. Вмиг по речи те опознали, Что царевну принимали; Усадили в уголок, Подносили пирожок, Рюмку полну наливали, На подносе подавали. От зеленого вина Отрекалася она; Пирожок лишь разломила, Да кусочек прикусила, И с дороги отдыхать Отпросилась на кровать. Отвели они девицу Вверх во светлую светлицу И оставили одну, Отходящую ко сну.
День за днем идет, мелькая, А царевна молодая Все в лесу, не скучно ей У семи богатырей. Перед утренней зарею Братья дружною толпою Выезжают погулять, Серых уток пострелять, Руку правую потешить, Сорочина в поле спешить, Иль башку с широких плеч У татарина отсечь, Или вытравить из леса Пятигорского черкеса, А хозяюшкой она В терему меж тем одна Приберет и приготовит, Им она не прекословит, Не перечат ей они. Так идут за днями дни.
Братья милую девицу Полюбили. К ней в светлицу Раз, лишь только рассвело, Всех их семеро вошло. Старший молвил ей: "Девица, Знаешь: всем ты нам сестрица, Всех нас семеро, тебя Все мы любим, за себя Взять тебя мы все бы рады, Да нельзя, так бога ради Помири нас как-нибудь: Одному женою будь, Прочим ласковой сестрою. Что ж качаешь головою? Аль отказываешь нам? Аль товар не по купцам?"
"Ой вы, молодцы честные, Братцы вы мои родные,-- Им царевна говорит,-- Коли лгу, пусть бог велит Не сойти живой мне с места. Как мне быть? ведь я невеста. Для меня вы все равны, Все удалы, все умны, Всех я вас люблю сердечно; Но другому я навечно Отдана.
Мне всех милей Королевич Елисей".
Братья молча постояли Да в затылке почесали. "Спрос не грех. Прости ты нас,-- Старший молвил поклонись,-- Коли так, не заикнуся Уж о том".-- "Я не сержуся,-- Тихо молвила она,-- И отказ мой не вина". Женихи ей поклонились, Потихоньку удалились, И согласно все опять Стали жить да поживать.
Между тем царица злая, Про царевну вспоминая, Не могла простить ее, А на зеркальце свое Долго дулась и сердилась; Наконец об нем хватилась И пошла за ним, и, сев Перед ним, забыла гнев, Красоваться снова стала И с улыбкою сказала: "Здравствуй, зеркальце! скажи Да всю правду доложи: Я ль на свете всех милее, Всех румяней и белее?" И ей зеркальце в ответ: "Ты прекрасна, спору нет; Но живет без всякой славы, Средь зеленыя дубравы, У семи богатырей Та, что все ж тебя милей". И царица налетела На Чернавку: "Как ты смела Обмануть меня? и в чем!.." Та призналася во всем: Так и так. Царица злая, Ей рогаткой угрожая, Положила иль не жить, Иль царевну погубить.
Раз царевна молодая, Милых братьев поджидая, Пряла, сидя под окном. Вдруг сердито под крыльцом Пес залаял, и девица Видит: нищая черница Ходит по двору, клюкой Отгоняя пса. "Постой, Бабушка, постой немножко,-- Ей кричит она в окошко,-- Пригрожу сама я псу И кой-что тебе снесу". Отвечает ей черница: "Ох ты, дитятко девица! Пес проклятый одолел, Чуть до смерти не заел. Посмотри, как он хлопочет! Выдь ко мне".-- Царевна хочет Выйти к ней и хлеб взяла, Но с крылечка лишь сошла, Пес ей под ноги -- и лает, И к старухе не пускает; Лишь пойдет старуха к ней, Он, лесного зверя злей, На старуху. "Что за чудо? Видно, выспался он худо,-- Ей царевна говорит,-- На ж, лови!" -- и хлеб летит. Старушонка хлеб поймала; "Благодарствую,-- сказала.-- Бог тебя благослови; Вот за то тебе, лови!" И к царевне наливное, Молодое, золотое Прямо яблочко летит... Пес как прыгнет, завизжит... Но царевна в обе руки Хвать -- поймала. "Ради скуки, Кушай яблочко, мой свет. Благодарствуй за обед",-- Старушоночка сказала,
Поклонилась и пропала... И с царевной на крыльцо Пес бежит и ей в лицо Жалко смотрит, грозно воет, Словно сердце песье ноет, Словно хочет ей сказать: Брось! -- Она его ласкать, Треплет нежною рукою; "Что, Соколко, что с тобою? Ляг!" -- и в комнату вошла, Дверь тихонько заперла, Под окно за пряжу села Ждать хозяев, а глядела Все на яблоко. Оно Соку спелого полно, Так свежо и так душисто, Так румяно-золотисто, Будто медом налилось! Видны семечки насквозь... Подождать она хотела До обеда, не стерпела, В руки яблочко взяла, К алым губкам поднесла, Потихоньку прокусила И кусочек проглотила... Вдруг она, моя душа, Пошатнулась не дыша, Белы руки опустила, Плод румяный уронила, Закатилися глаза, И она под образа Головой на лавку пала И тиха, недвижна стала...
Братья в ту пору домой Возвращалися толпой С молодецкого разбоя. Им навстречу, грозно воя, Пес бежит и ко двору Путь им кажет. "Не к добру! -- Братья молвили,-- печали Не минуем". Прискакали, Входят, ахнули. Вбежав, Пес на яблоко стремглав С лаем кинулся, озлился, Проглотил его, свалился И издох. Напоено Было ядом, знать, оно. Перед мертвою царевной Братья в горести душевной Все поникли головой И с молитвою святой С лавки подняли, одели, Хоронить ее хотели И раздумали. Она, Как под крылышком у сна, Так тиха, свежа лежала, Что лишь только не дышала. Ждали три дня, но она Не восстала ото сна. Сотворив обряд печальный, Вот они во гроб хрустальный Труп царевны молодой Положили -- и толпой Понесли в пустую гору, И в полуночную пору Гроб ее к шести столбам На цепях чугунных там Осторожно привинтили, И решеткой оградили; И, пред мертвою сестрой Сотворив поклон земной, Старший молвил: "Спи во гробе. Вдруг погасла, жертвой злобе, На земле твоя краса; Дух твой примут небеса. Нами ты была любима И для милого хранима -- Не досталась никому, Только гробу одному".
В тот же день царица злая, Доброй вести ожидая, Втайне зеркальце взяла И вопрос свой задала: "Я ль, скажи мне, всех милее, Всех румяней и белее?" И услышала в
ответ: "Ты, царица, спору нет, Ты на свете всех милее, Всех румяней и белее".
За невестою своей Королевич Елисей Между тем по свету скачет. Нет как нет! Он горько плачет, И кого ни спросит он, Всем вопрос его мудрен; Кто в глаза ему смеется, Кто скорее отвернется; К красну солнцу наконец Обратился молодец. "Свет наш солнышко! ты ходишь Круглый год по небу, сводишь Зиму с теплою весной, Всех нас видишь под собой. Аль откажешь мне в ответе? Не видало ль где на свете Ты царевны молодой? Я жених ей".-- "Свет ты мой,-- Красно солнце отвечало,-- Я царевны не видало. Знать, ее в живых уж нет. Разве месяц, мой сосед, Где-нибудь ее да встретил Или след ее заметил".
Темной ночки Елисей Дождался в тоске своей. Только месяц показался, Он за ним с мольбой погнался. "Месяц, месяц, мой дружок, Позолоченный рожок! Ты встаешь во тьме глубокой, Круглолицый, светлоокий, И, обычай твой любя, Звезды смотрят на тебя. Аль откажешь мне в ответе? Не видал ли где на свете Ты царевны молодой? Я жених ей".-- "Братец мой,-- Отвечает месяц ясный,-- Не видал я девы красной. На стороже я стою Только в очередь мою. Без меня царевна видно Пробежала".-- "Как обидно!" -- Королевич отвечал. Ясный месяц продолжал: "Погоди; об ней, быть может, Ветер знает. Он поможет. Ты к нему теперь ступай, Не печалься же, прощай".
Елисей, не унывая, К ветру кинулся, взывая: "Ветер, ветер! Ты могуч, Ты гоняешь стаи туч, Ты волнуешь сине море, Всюду веешь на просторе. Не боишься никого, Кроме бога одного. Аль откажешь мне в ответе? Не видал ли где на свете Ты царевны молодой? Я жених ее".-- "Постой,-- Отвечает ветер буйный,-- Там за речкой тихоструйной Есть высокая гора, В ной глубокая нора; В той норе, во тьме печальной, Гроб качается хрустальный На цепях между столбов. Не видать ничьих следов Вкруг того пустого места, В том гробу твоя невеста".
Ветер дале побежал. Королевич зарыдал И пошел к пустому месту На прекрасную невесту Посмотреть еще хоть раз. Вот идет; и поднялась Перед ним гора крутая; Вкруг
нее страна пустая; Под горою темный вход. Он туда скорей идет. Перед ним, во мгле печальной, Гроб качается хрустальный, И в хрустальном гробе том Спит царевна вечным сном. И о гроб невесты милой Он ударился всей силой. Гроб разбился. Дева вдруг Ожила. Глядит вокруг Изумленными глазами, И, качаясь над цепями, Привздохнув, произнесла: "Как же долго я спала!" И встает она из гроба... Ах!.. и зарыдали оба. В руки он ее берет И на свет из тьмы несет, И, беседуя приятно, В путь пускаются обратно, И трубит уже молва: Дочка царская жива!
Дома в ту пору без дела Злая мачеха сидела Перед зеркальцем своим И беседовала с ним, Говоря: "Я ль-всех милее, Всех румяней и белее?" И услышала в ответ: "Ты прекрасна, слова нет, Но царевна все ж милее, Все румяней и белее". Злая мачеха, вскочив, Об пол зеркальце разбив, В двери прямо побежала И царевну повстречала. Тут ее тоска взяла, И царица умерла. Лишь ее похоронили, Свадьбу тотчас учинили, И с невестою своей Обвенчался Елисей; И никто с начала мира Не видал такого пира; Я там был, мед, пиво пил, Да усы лишь обмочил.
Храбрый портной
  В одном немецком городе жил портной. Звали его Ганс. Целый день сидел он на столе у окошка, поджав ноги, и шил. Куртки шил, штаны шил, жилетки шил.Вот как-то сидит портной Ганс на столе, шьет и слышит - кричат на улице:
- Варенье! Сливовое варенье! Кому варенья?
"Варенье! - подумал портной.- Да еще сливовое. Это хорошо".
Подумал он так и закричал в окошко:
- Тётка, тётка, иди сюда! Дай-ка мне варенья.
Купил он этого варенья полбаночки, отрезал себе кусок хлеба, намазал его вареньем и стал жилетку дошивать.
"Вот,- думает,- дошью жилетку и варенья поем".
А в комнате у портного Ганса много-много мух было - прямо не сосчитать сколько. Может, тысяча, а может, и две тысячи.
Почуяли мухи, что вареньем пахнет, и налетели на хлеб.
- Мухи, мухи,- говорит им портной,- вас-то кто сюда звал? Зачем на моё варенье налетели?
А мухи его не слушают и едят варенье. Тут портной рассердился, взял тряпку да как ударит тряпкой по мухам - семь сразу убил.
- Вот какой я сильный и храбрый! - сказал портной Ганс.- Об этом весь город должен узнать. Да что город! Пусть весь мир узнает. Скрою-ка я себе новый пояс и вышью на нём большими буквами: "Когда злой бываю, семерых убиваю".
Так он и сделал. Потом надел на себя новый пояс, сунул в карман кусок творожного сыру на дорогу и вышел из дому.
У самых ворот увидел он птицу, запутавшуюся в кустарнике. Бьётся птица, кричит, а выбраться не может. Поймал Ганс птицу и сунул ее в тот же карман, где у него творожный сыр лежал.
Шёл он, шёл и пришёл наконец к высокой горе. Забрался на вершину и видит - сидит на горе великан и кругом посматривает.
- Здравствуй, приятель,- говорит ему портной.- Пойдём вместе со мной по свету странствовать.
- Какой ты мне приятель! - отвечает великан.- Ты слабенький, маленький, а я большой и сильный. Уходи, пока цел.
- А это ты видел? - говорит портной Ганс и показывает великану свой пояс.
А на поясе у Ганса вышито крупными буквами: "Когда злой
бываю, семерых убиваю".
Прочитал великан и подумал: "Кто его знает - может, он и вправду сильный человек. Надо его испытать".
Взял великан в руки камень и так крепко сжал его, что из камня потекла вода.
- А теперь ты попробуй это сделать,- сказал великан.
- Только и всего? - говорит портной.- Ну, для меня это дело пустое.
Вынул он потихоньку из кармана кусок творожного сыра и стиснул в кулаке. Из кулака вода так и полилась на землю.
Удивился великан такой силе, но решил испытать Ганса ещё раз. Поднял с земли камень и швырнул его в небо. Так далеко закинул, что камня и видно не стало.
- Ну-ка, - говорит он портному, - попробуй и ты так.
- Высоко ты бросаешь,- сказал портной.- А всё же твой камень упал на землю. Вот я брошу, так прямо на небо камень закину.
Сунул он руку в карман, выхватил птицу и швырнул её вверх. Птица взвилась высоко-высоко в небо и улетела.
- Что, приятель, каково? - спрашивает портной Ганс.
- Неплохо, - говорит великан. - А вот посмотрим теперь, можешь ли ты дерево на плечах снести?
Подвёл он портного к большому срубленному дубу и говорит:
- Если ты такой сильный, так помоги мне вынести это дерево из лесу.
- Ладно,- ответил портной, а про себя подумал: "Я слаб, да умён, а ты глуп, да силён. Я всегда тебя обмануть сумею".
И говорит великану:
- Ты себе на плечи только ствол взвали, а я понесу все ветви и сучья. Ведь они потяжелее будут.
Так и сделали. Великан взвалил себе на плечи ствол и понес. А портной вскочил на ветку и сел на нее верхом. Тащит великан на себе всё дерево, да ещё и портного в придачу. А оглянуться назад не может - ему ветви мешают. Едет портной Ганс верхом на ветке и песенку поет:
- Как пошли наши ребята
Из ворот на огород...
Долго тащил великан дерево, наконец устал и говорит:
- Слушай, портной, я сейчас дерево на землю сброшу. Устал я очень. Тут портной соскочил с ветки и ухватился за дерево обеими руками, как будто он всё время шёл позади
великана.
- Эх ты! - сказал портной великану. - Такой большой, а силы, видать, у тебя мало.
Оставили они дерево и пошли дальше. Шли, шли и пришли наконец в пещеру. Там у костра сидели пять великанов, и у каждого в руках было по жареному барану.
- Вот,- говорит великан, который привел Ганса,- тут мы и живём. Забирайся-ка на эту кровать, ложись и отдыхай.
Посмотрел портной на кровать и подумал: "Ну, эта кровать не по мне. Чересчур велика".
Подумал он так, нашёл в пещере уголок потемнее и лег спать. А ночью великан проснулся, взял большой железный лом и ударил с размаху по кровати.
- Ну, - сказал великан своим товарищам, - теперь-то я избавился от этого силача.
Встали утром все шестеро великанов и пошли в лес деревья рубить. А портной тоже встал, умылся, причесался и пошёл за ними следом.
Увидели великаны в лесу Ганса и перепугались. "Ну,- думают,- если мы даже ломом железным его не убили, так он теперь всех нас перебьёт".
И разбежались великаны в разные стороны.
А портной посмеялся над ними и пошёл куда глаза глядят.
Шёл он, шёл и пришёл наконец к ограде королевского дворца. Там у ворот лёг на зелёную траву и крепко заснул.
А пока он спал, увидели его королевские слуги, наклонились над ним и прочитали у него на поясе надпись: "Когда злой бываю, семерых убиваю".
- Вот так силач к нам пришёл! - сказали они.- Надо королю о нём доложить.
Побежали королевские слуги к своему королю и говорят:
- Лежит у ворот твоего дворца силач. Хорошо бы его на службу взять. Если война будет, он нам пригодится.
Король обрадовался.
- Верно,- говорит,- зовите его сюда.
Выспался портной, протёр глаза и пошёл служить королю.
Служит он день, служит другой. И стали королевские воины говорить друг другу:
- Чего нам хорошего ждать от этого силача? Ведь он, когда злой бывает, семерых убивает. Так у него и на поясе написано.
Пошли они к своему королю и говорят:
- Не хотим служить с ним вместе. Он всех нас
перебьёт, если рассердится. Отпусти нас со службы.
А король уже и сам пожалел, что взял такого силача к себе на службу. "А вдруг,- думал он,- этот силач и в самом деле рассердится, воинов моих перебьет, меня зарубит и сам на мое место сядет?.. Как бы от него избавиться?"
Позвал он портного Ганса и говорит:
- В моём королевстве в дремучем лесу живут два разбойника, и оба они такие силачи, что никто к ним близко подойти не смеет. Приказываю тебе найти их и одолеть. А в помощь тебе даю сотню всадников.
- Ладно,- сказал портной.- Я, когда злой бываю, семерых убиваю. А уж с двумя-то раз- бойниками я и шутя справлюсь.
И пошёл он в лес. А сто королевских всадников за ним следом поскакали.
На опушке леса обернулся портной к всадникам и говорит:
- Вы, всадники, здесь подождите, а я с разбойниками сам справлюсь.
Вошёл в чащу и стал оглядываться кругом.
Видит - лежат под большим деревом два разбойника и так храпят во сне, что над ними ветки колышутся. Портной, не долго думая, набрал полные карманы камней, залез на дерево и стал сверху бросать камни в одного разбойника. То в грудь попадёт ему, то в лоб. А разбойник храпит и ничего не слышит. И вдруг один камень стукнул разбойника по носу. Проснулся разбойник и толкает своего товарища в бок:
- Ты чего дерёшься?
- Да что ты! - говорит другой разбойник.- Я тебя не бью. Тебе это, видно, приснилось.
И опять они оба заснули.
Тут портной начал бросать камни в другого разбойника.
Тот тоже проснулся и стал кричать на товарища:
- Ты чего это в меня камни бросаешь? С ума сошёл?
Да как ударит своего приятеля по лбу!
А тот - его.
И стали они драться камнями, палками и кулаками. И до тех пор дрались, пока друг друга насмерть не убили.
Тогда портной соскочил с дерева, вышел на опушку леса и говорит всадникам:
- Дело сделано, оба убиты. Ну и злые же эти разбойники! И камни они в меня швыряли, и кулаками на меня замахивались, да что им со мной поделать? Ведь я,
когда злой бываю, семерых убиваю!
Въехали королевские всадники в лес и видят: верно, лежат на земле два разбойника. Лежат и не шевелятся - оба убиты.
Вернулся портной Ганс во дворец к королю.
А король хитрый был. Выслушал он Ганса и думает: "Ладно, с разбойниками ты справился, а вот сейчас я тебе такую задачу задам, что ты у меня в живых не останешься".
- Слушай,- говорит Гансу король,- поди-ка ты теперь опять в лес, излови свирепого зверя-единорога.
- Изволь, - говорит портной Ганс, - это я могу. Ведь я, когда злой бываю, семерых убиваю. Так с одним-то единорогом я живо справлюсь.
Взял он с собою топор и верёвку и опять пошел в лес.
Недолго пришлось портному Гансу искать единорога - зверь сам к нему навстречу выскочил, страшный, шерсть дыбом, рог острый, как меч.
Кинулся на портного единорог и хотел было проткнуть его своим рогом, да портной за толстое дерево спрятался. Единорог с разбегу так и всадил в дерево свой рог. Рванулся назад, а вытащить не может.
- Вот теперь-то ты от меня не уйдёшь!- сказал портной, набросил единорогу на шею верёвку, вырубил топором его рог из дерева и повёл зверя на верёвке к своему королю.
Привёл единорога прямо в королевский дворец.
А единорог, как только увидел короля в золотой короне и красной мантии, засопел, захрипел. Глаза у него кровью налились, шерсть дыбом, рог, как меч, торчит. Испугался король и кинулся бежать. И все его воины за ним. Далеко убежал король - так далеко, что назад дороги не нашел.
А портной стал себе спокойно жить да поживать, куртки, штаны и жилетки шить. Пояс он на стенку повесил и больше ни великанов, ни разбойников, ни единорогов на своем веку не видал.
Стоптанные туфельки
Жил-был некогда король. Было у него двенадцать дочерей, одна другой красивей. Спали они все вместе в одной зале, и постели их стояли рядом; вечером, когда они ложились спать, король закрывал дверь и запирал ее на засов. А утром, когда он ее открывал, то всегда замечал, что туфли у дочерей все от танцев стоптаны, и никак он не мог понять, отчего это происходит. И велел король кликнуть клич по всему королевству, что тот, кто дознается, где это они по ночам танцуют, может выбрать одну из них себе в жены, а после его смерти стать королем. Но кто объявится, а в течение трех дней и ночей о том не дознается, тому голова с плеч долой. Вот вызвался вскоре один королевич взяться за это отважное дело. Его хорошо приняли и вечером отвели в комнату, что находилась рядом с залой-опочивальней. Ему приготовили постель, и он должен был наблюдать, куда королевны уходят и где танцуют; а чтоб ничего они не смогли сделать тайком или уйти куда-нибудь в другое место, то двери в залу были оставлены открытыми. Но вдруг веки у королевича налились точно свинцом, и он уснул, а когда наутро он проснулся, оказалось, что все двенадцать королевен ходили куда-то танцевать, — туфельки их стояли в зале, но у всех на подошвах были протерты дыры. И на второй, и на третий вечер случилось то же самое: и вот отрубили королевичу без всякой жалости голову. Приходило потом еще много других, которые брались за это отважное дело, но всем им пришлось поплатиться жизнью. И вот случилось, что один бедный солдат, который был ранен и служить больше не мог, направился в тот самый город, где жил король. Повстречалась ему на пути старуха, она спросила его, куда он идет. — Да я и сам точно не знаю, — ответил солдат и в шутку добавил: — Есть у меня охота дознаться, где это и в самом деле королевны свои туфли во время танцев стаптывают, — вот, может, я и королем сделаюсь. — Да это не так-то и трудно, — сказала старуха. — Ты не пей вина, что поднесут тебе вечером, и
притворись, будто крепко спишь. Затем дала она ему небольшой плащ и сказала: — Если ты наденешь его, то станешь невидимкой и сможешь тогда пробраться вслед за двенадцатью королевнами. Солдат, получив добрый совет, решил приняться за это дело: набрался он смелости и к королю женихом объявился. Был он принят так же хорошо, как и другие, и на него тоже надели королевские одежды. Вечером, как пришло время спать ложиться, отвели его в комнату рядом с опочивальней; и когда он собирался ложиться спать, пришла старшая королевна и поднесла ему кубок вина; но он привязал к подбородку губку, — вино все и впиталось, и он и капли не выпил. Затем лег он в постель, полежал немного и начал храпеть, будто спит самым глубоким сном. Услыхали то двенадцать королевен, засмеялись, а старшая и говорит: — И этому бы тоже не мешало жизнь свою поберечь. Затем они встали, открыли шкафы, ларцы и шкатулки и достали роскошные платья; стали перед зеркалами наряжаться и прыгать на радостях, что вскоре смогут они опять танцевать. Но одна из них, младшая, и говорит: — Я не знаю, вы вот радуетесь, а у меня на душе как-то тяжело: должно быть, с нами случится какое-нибудь несчастье. — Эх ты, пуганая ворона, — сказала ей старшая, — всего ты вечно боишься! Разве ты забыла, сколько уже королевичей здесь понапрасну побывало? Солдату я даже и не стала бы сонного зелья подносить, этот олух и так не проснется. Вот королевны были уже готовы и глянули на солдата, а он глаза закрыл, не двинется, не шелохнется, и подумали они, что теперь уже бояться им нечего. Подошла старшая к своей кровати и постучала в нее; и опустилась тотчас кровать в подземелье, и сошли они одна за другой вниз через подземный ход, а впереди всех шла старшая. Солдат, видя все это, долго не мешкал, он набросил на себя свой плащ и спустился вниз вслед за младшей. Посреди лестницы он наступил ей слегка на платье, она испугалась и крикнула: — Что это? Кто это схватил меня за платье? — Да ты
не выдумывай, — молвила старшая, — это ты, видно, за крючок зацепилась. Вот сошли они все вниз и очутились в чудесной аллее, и были все листья на деревьях серебряные, и они все сияли и сверкали. Солдат подумал: «Возьму-ка я что-нибудь в знак доказательства», — и он отломил с дерева ветку; вдруг послышался страшный треск. Младшая вскрикнула: — Тут что-то неладное, вы слышали треск? Но старшая сказала: — Это салютуют на радостях, что мы скоро освободим от чар наших принцев. И они пошли затем по другой аллее, где листья на деревьях были все золотые, и, наконец, по третьей, где были листья все из чистых алмазов; и он отломил с обоих деревьев по ветке, и всякий раз дерево трещало, и младшая дрожала от страха, но старшая настаивала на том, что это салютуют в знак радости. Пошли они дальше, и вот подошли, наконец, к большой реке; стояло у берега двенадцать лодок, и в каждой лодке сидело по прекрасному принцу, и они ждали своих двенадцать королевен, и каждый посадил королевну к себе в лодку, солдат же сел вместе с младшей. А принц и говорит: — Отчего это лодка вдруг стала сегодня тяжелее? Приходится мне грести изо всех сил. — Это, пожалуй, — молвила младшая, — от жаркой погоды, и меня нынче что-то томит. И стоял на другом берегу красивый, ярко освещенный замок, доносилась оттуда веселая музыка, трубы и литавры. Переплыли принцы через реку, вошли в замок, и каждый из них стал танцевать со своей милой. Солдат тоже танцевал вместе с ними, никем не видимый, и когда одна из королевен держала кубок с вином, то он весь его выпивал до дна, только она подносила его ко рту; и страшно было от того младшей, но старшая все заставляла ее молчать. Так протанцевали они там до трех часов утра, и вот все туфельки истоптались от танцев, и пришлось им оставить свои пляски. Перевезли принцы их опять через реку, а солдат на этот раз сел на переднюю лодку, к старшей. На берегу они попрощались со своими принцами и пообещали им
прийти снова на следующую ночь. Когда они всходили по лестнице, солдат забежал вперед и лег в свою постель; и когда двенадцать королевен медленно подымались, утомленные, по лестнице, он уже храпел, да так громко, что все слышали; и они сказали: «Уж этого человека опасаться нам нечего». Сняли они свои красивые платья, спрятали их, стоптанные во время танцев туфельки поставили под кровать, а сами легли спать. На другое утро солдат решил ничего не рассказывать, а еще раз поглядеть на это диво, — и вот ходил он и вторую и третью ночь с ними вместе. И все было так же, как и в первый раз, — они плясали до тех пор, пока туфельки не стаптывали. Но на третий раз взял он с собой в доказательство кубок. Вот наступило время ему отвечать, и взял он с собой и спрятал три ветки и кубок и пошел к королю, а двенадцать королевен стояли за дверью и слушали, что он скажет. Когда король стал спрашивать: — Ну, сказывай, где мои двенадцать дочерей ночью все свои туфельки в плясках истоптали? — то солдат ответил: — Вместе с двенадцатью принцами в подземном замке. И рассказал он королю все, как было, и принес ему знаки доказательства. Велел тогда король позвать своих дочерей и спросил их, правду ли говорит солдат? Видя, что все обнаружилось, и если отпираться, то все равно ничего не поможет, они сознались во всем. Тогда король и говорит: — Какую же ты хочешь взять себе в жены? Он ответил: — Я-то уж не молод, так отдайте мне старшую. В тот же день и свадьбу сыграли, и было ему обещано после смерти короля и все государство. И принцы были снова заколдованы на столько дней, сколько ночей проплясали они вместе с двенадцатью королевнами.
Ослиная шкура
Жил да был удачливый в делах, сильный, смелый, добрый король со своей прекрасной женой королевой. Его подданные обожали его. Его соседи и соперники преклонялись перед ним. Его жена была очаровательна и нежна, а их любовь была глубока и искренна. У них была единственная дочь, красота которой равнялась добродетели.
Король с королевой любили ее больше жизни.
Роскошь и изобилие царили во дворце повсюду, советники короля были мудры, слуги - трудолюбивы и верны, конюшни были полны самыми породистыми лошадьми, подвалы - неисчислимыми запасами еды и питья.
Но самое удивительное заключалось в том, что на самом видном месте, в конюшне, стоял обыкновенный серый длинноухий осел, которого обслуживали тысячи расторопных слуг. Это была не просто причуда короля. Дело заключалось в том, что вместо нечистот, которыми должна бы быть усеяна ослиная подстилка, каждое утро она была усыпана золотыми монетами, которые слуги ежедневно собирали. Так прекрасно шла жизнь в этом счастливом королевстве.
И вот однажды королева заболела. Съехавшиеся со всего света ученые искусные доктора не могли вылечить ее. Она чувствовала, что приближается ее смертный час. Позвав короля, она сказала:
- Я хочу, чтобы вы исполнили мое последнее желание. Когда после моей смерти вы женитесь...
- Никогда! - отчаянно перебил ее впавший в горе король.
Но королева, мягко остановив его жестом руки, продолжала твердым голосом:
- Вы должны жениться вновь. Ваши министры правы, вы обязаны иметь наследника и должны обещать мне, что дадите согласие на брак только в том случае, если ваша избранница будет красивее и стройнее меня. Обещайте же мне это, и я умру спокойно.
Король торжественно пообещал ей это, и королева скончалась с блаженной уверенностью, что нет на свете другой такой же красивой, как она.
После ее смерти министры сразу же стали требовать, чтобы король женился вновь. Король не хотел и слышать об этом, горюя целыми днями об умершей жене. Но министры не отставали от него, и
он, поведав им последнюю просьбу королевы, сказал, что женится, если найдется такая же красивая, как она.
Министры стали подыскивать ему жену. Они навестили все семьи, где были дочки на выданье, но ни одна из них по красоте не могла сравниться с королевой.
Однажды, сидя во дворце и горюя по умершей жене, король увидел в саду свою дочь, и мрак застил ему разум. Она была красивее своей матери, и обезумевший король решил жениться на ней.
Он сообщил ей о своем решении, и она впала в отчаянье и слезы. Но ни что не могло изменить решение безумца.
Ночью принцесса села в карету и отправилась к своей крестной матери Сирень-Волшебнице. Та успокоила ее и научила, что делать.
- Выйти замуж за своего отца - большой грех, - сказала она, - поэтому мы сделаем так: ты не станешь ему перечить, но скажешь, что хочешь получить в подарок перед свадьбой платье цвета небосвода. Это невозможно сделать, он нигде не сможет найти такого наряда.
Принцесса поблагодарила волшебницу и поехала домой.
На следующий день она сказала королю, что согласится на брак с ним только после того, как он достанет ей платье, не уступающее по красоте небосводу. Король немедленно созвал всех самых искусных портных.
- Срочно сшейте для моей дочери такое платье, в сравнении с которым померк бы голубой небесный свод, - приказал он. - Если вы не выполните мой приказ, то вас всех повесят.
Вскоре портные принесли готовое платье. На фоне голубого небесного свода плыли легкие золотые облака. Платье было так прекрасно, что рядом с ним меркло все живое.
Принцесса не знала, что делать. Она опять отправилась к Сирень-Волшебнице.
- Потребуй платье цвета месяца, - сказала крестная.
Король, услышав от дочери эту просьбу, опять немедленно созвал самых лучших мастеров и таким грозным голосом отдал им распоряжение, что они сшили платье буквально на следующий день. Это платье было еще лучше прежнего. Мягкий блеск серебра и каменьев, которыми оно было расшито, так расстроил принцессу,
что она в слезах скрылась в своей комнате. Сирень-Волшебница опять пришла на помощь крестнице:
- Теперь потребуй от него платье цвета солнца, - сказала она, - по крайней мере, это займет его, а мы тем временем придумаем что-нибудь.
Влюбленный король, не колеблясь, отдал все бриллианты и рубины, чтобы украсить это платье. Когда портные принесли и развернули его, все придворные, видевшие его, сразу ослепли, так ярко оно сияло и переливалось. Принцесса, сказав, что от яркого блеска у нее разболелась голова, убежала в свою комнату. Появившаяся вслед за ней волшебница была крайне раздосадована и обескуражена.
- Ну, а теперь, - сказала она, - наступила самая переломная минута в твоей судьбе. Попроси у отца шкуру его любимого знаменитого осла, который снабжает его золотом. Вперед, моя дорогая!
Принцесса высказала королю свою просьбу, и тот, хотя понимал, что это безрассудный каприз, не колеблясь отдал распоряжение убить осла. Бедное животное убили, а его шкуру торжественно преподнесли онемевшей от горя принцессе. Стеная и рыдая, она бросилась в свою комнату, где ее ожидала волшебница.
- Не плачь, дитя мое, - сказала она, - если ты будешь храброй, горе сменится радостью. Завернись в эту шкуру и уходи отсюда. Иди, пока идут твои ноги и тебя несет земля: Бог не оставляет добродетель. Если ты все сделаешь, как я велю, Господь даст тебе счастье. Ступай. Возьми мою волшебную палочку. Вся твоя одежда будет следовать за тобой под землей. Если ты захочешь что-нибудь надеть, стукни палочкой дважды по земле, и явится то, что тебе нужно. А теперь поспеши.
Принцесса надела на себя безобразную ослиную шкуру, вымазалась печной сажей и, никем не замеченная, выскользнула из замка.
Король был взбешен, когда обнаружил ее исчезновение. Он разослал во все стороны сто девяносто девять солдат и тысячу сто девяносто девять полицейских, чтобы отыскать принцессу. Но все было напрасно.
Тем временем принцесса бежала и бежала все дальше, ища место для ночлега. Добрые
люди давали ей еду, но она была такая грязная и страшная, что никто не хотел принять ее к себе в дом.
Наконец она попала на большую ферму, где искали девочку, которая бы стирала грязные тряпки, мыла свиные корыта и выносила помои, словом, делала бы всю черную работу по дому. Увидев грязную безобразную девчонку, фермер предложил ей наняться к нему, считая, что это как раз ей подходит.
Принцесса была очень рада, она усердно трудилась день-деньской среди овец, свиней и коров. И скоро, несмотря на ее уродство, фермер с женой полюбили ее за трудолюбие и усердие.
Однажды, собирая в лесу хворост, она увидела в ручье свое отражение. Мерзкая ослиная шкура, надетая на нее, привела ее в ужас. Она быстро помылась и увидела, что ее прежняя красота вернулась к ней. Возвращаясь домой, она опять вынуждена была надеть противную ослиную шкуру.
На следующий день был праздник. Оставшись одна в своей каморке, она достала волшебную палочку и, дважды стукнув ею по полу, вызвала к себе сундук с платьями. Вскоре, безукоризненно чистая, роскошная в своем платье цвета небосвода, вся в бриллиантах и кольцах, она любовалась собой в зеркале.
В это же время королевский сын, которому принадлежала эта местность, поехал на охоту. На обратном пути, уставший, он решил остановиться отдохнуть на этой ферме. Он был молод, красив, прекрасно сложен и добр сердцем. Жена фермера приготовила ему обед. После еды он пошел осматривать ферму. Зайдя в длинный темный коридор, он увидел в глубине его маленькую запертую каморку и посмотрел в замочную скважину. Удивлению и восхищению его не было предела. Он увидел такую прекрасную и богато одетую девушку, какой не видел даже во сне. В ту же минуту он влюбился в нее и поспешил к фермеру узнать, кто эта прекрасная незнакомка. Ему ответили, что в каморке живет девушка Ослиная Шкура, названная так потому, что она грязная и мерзкая до такой степени, что никто даже не может смотреть на нее.
Принц понял, что фермер и его жена ничего не знают об этой
тайне и расспрашивать их бессмысленно. Он возвратился к себе домой в королевский дворец, но образ прекрасной божественной девушки постоянно терзал его воображение, не давая ни минуты покоя. От этого он занемог и слег в ужасной горячке. Доктора были бессильны ему помочь.
- Возможно, - говорили они королеве, - вашего сына терзает какая-то ужасная тайна.
Взволнованная королева поспешила к сыну и стала умолять его поведать ей причину его горести. Она пообещала исполнить любое его желание.
- Матушка, - отвечал ей принц слабым голосом, - на ферме недалеко отсюда живет страшная дурнушка по прозвищу Ослиная Шкура. Я хочу, чтобы она лично приготовила мне пирог. Может быть, когда я отведаю его, мне станет легче.
Удивленная королева стала расспрашивать своих придворных, кто такая Ослиная Шкура.
- Ваше Величество, - объяснил ей один из придворных, который был однажды на этой дальней ферме. - Это ужасная, гнусная, чернокожая дурнушка, которая убирает навоз и кормит помоями свиней.
- Неважно, какая она, - возразила ему королева, - может быть, это и странный каприз моего больного сына, но раз он хочет этого, пусть эта Ослиная Шкура самолично испечет для него пирог. Вы должны быстро доставить его сюда.
Через несколько минут скороход доставил королевский приказ на ферму. Услышав это. Ослиная Шкура очень обрадовалась такому случаю. Счастливая, она поспешила в свою каморку, заперлась в ней и, умывшись и одевшись в красивую одежду, принялась готовить пирог. Взяв самую белую муку и самые свежие яйца с маслом, она начала месить тесто. И тут, случайно или нарочно (кто знает?), у нее с пальца соскользнуло кольцо и упало в тесто. Когда пирог был готов, она напялила свою уродливую засаленную ослиную шкуру и отдала пирог придворному скороходу, который поспешил с ним во дворец.
Принц с жадностью начал есть пирог, и вдруг ему попалось маленькое золотое колечко с изумрудом. Теперь он знал, что все, что он увидел, не было сном. Колечко было такое маленькое, что
могло налезть только на самый хорошенький пальчик на свете.
Принц постоянно думал и мечтал об этой сказочной красавице, и его опять схватила горячка, да еще с гораздо большей силой, чем раньше. Как только король с королевой узнали, что их сын совсем тяжело заболел и нет надежды на его выздоровление, они в слезах прибежали к нему.
- Мой дорогой сын! - вскричал опечаленный король. - Скажи нам, чего ты желаешь? Нет на свете такой вещи, которую бы мы не достали для тебя.
- Мой любезный отец, - отвечал принц, - посмотрите на это колечко, оно даст мне выздоровление и исцелит меня от печали. Я хочу жениться на девушке, которой это колечко будет впору, и неважно кто она - принцесса или самая бедная крестьянка.
Король бережно взял колечко. Тотчас он разослал сотню барабанщиков и глашатаев, чтобы всех оповестили о королевском указе: та девушка, на пальчик которой наденется золотое колечко, станет невестой принца.
Сначала явились принцессы, потом пришли герцогини, баронессы и маркизы. Но никто из них не смог надеть кольцо. Крутили пальцами и старались напялить кольцо актрисы и белошвейки, но их пальцы были слишком толстыми. Затем дело дошло до горничных, кухарок и пастушек, но и их постигла неудача.
Об этом доложили принцу.
- А приходила ли примерять колечко Ослиная Шкура?
Придворные захохотали и отвечали, что она слишком грязна, чтобы появиться во дворце.
- Найдите ее и приведите сюда, - распорядился король, - колечко должны примерить все без исключения.
Ослиная Шкура слышала бой барабанов и крики глашатаев и поняла, что это ее колечко вызвала такую суматоху.
Как только она услышала, что в ее дверь стучат, она вымылась, причесалась и красиво оделась. Затем накинула на себя шкуру и открыла дверь. Посланные за ней придворные с хохотом повели ее во дворец к принцу.
- Это вы живете в маленькой каморке в углу конюшни? - спросил он.
- Да, Ваше Высочество, - ответила замарашка.
- Покажите мне вашу руку, - попросил принц,
испытывая небывалое прежде волнение. Но каково же было изумление короля с королевой и всех придворных, когда из-под грязной вонючей ослиной шкуры высунулась маленькая белая ручка, на пальчик которой без труда скользнуло золотое колечко, оказавшееся впору. Принц упал перед ней на колени. Бросившись поднимать его, замарашка наклонилась, ослиная шкура соскользнула с нее, и всем предстала девушка такой восхитительной красоты, которая бывает только в сказках. Одетая в платье цвета солнца, она вся блистала, ее щекам позавидовали бы самые лучшие розы королевского сада, а ее глаза цвета голубого неба блестели ярче самых крупных бриллиантов королевской казны. Король сиял. Королева захлопала в ладоши от радости. Они стали умолять ее выйти замуж за их сына.
Не успела принцесса ответить, как с небес спустилась Сирень-Волшебница, расточая вокруг нежнейший аромат цветов. Она поведала всем историю Ослиной Шкуры. Король с королевой были безмерно счастливы, что их будущая невестка происходит из такого богатого и знатного рода, а принц, услышав о ее храбрости, влюбился в нее еще сильней.
В разные страны полетели приглашения на свадьбу. Первому послали приглашение отцу принцессы, но не написали, кто невеста. И вот наступил день свадьбы. Со всех сторон съехались на нее короли и королевы, принцы и принцессы. Кто приехал в золоченых каретах, кто на огромных слонах, свирепых тиграх и львах, кто прилетел на быстрых орлах. Но самым богатым и могущественным явился отец принцессы. Он приехал со своей новой женой красивой вдовой королевой. С огромной нежностью и радостью он узнал свою дочь и тотчас благословил ее на этот брак. В качестве свадебного подарка он объявил, что его дочь с этого дня правит его королевством.
Три месяца продолжалось это знаменитое пиршество. А любовь молодого принца с молодой принцессой продолжалась долго-долго.
Сказка о царе Салтане
Три девицы под окном
Пряли поздно вечерком.
«Кабы я была царица, —
Говорит одна девица, —
То на весь крещеный мир
Приготовила б я пир».
«Кабы я была царица, —
Говорит ее сестрица, —
То на весь бы мир одна
Наткала я полотна».
«Кабы я была царица, —
Третья молвила сестрица, —
Я б для батюшки-царя
Родила богатыря». Только вымолвить успела,
Дверь тихонько заскрыпела,
И в светлицу входит царь,
Стороны той государь.
Во всё время разговора
Он стоял позадь забора;
Речь последней по всему
Полюбилася ему.
«Здравствуй, красная девица, —
Говорит он, — будь царица
И роди богатыря
Мне к исходу сентября.
Вы ж, голубушки-сестрицы,
Выбирайтесь из светлицы,
Поезжайте вслед за мной,
Вслед за мной и за сестрой:
Будь одна из вас ткачиха,
А другая повариха». В сени вышел царь-отец.
Все пустились во дворец.
Царь недолго собирался:
В тот же вечер обвенчался.
Царь Салтан за пир честной
Сел с царицей молодой;
А потом честные гости
На кровать слоновой кости
Положили молодых
И оставили одних.
В кухне злится повариха,
Плачет у станка ткачиха,
И завидуют оне
Государевой жене.
А царица молодая,
Дела вдаль не отлагая,
С первой ночи понесла. В те поры война была.
Царь Салтан, с женой простяся,
На добра-коня садяся,
Ей наказывал себя
Поберечь, его любя.
Между тем, как он далёко
Бьется долго и жестоко,
Наступает срок родин;
Сына бог им дал в аршин,
И царица над ребенком
Как орлица над орленком;
  Шлет с письмом она гонца,
Чтоб обрадовать отца.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Извести ее хотят,
Перенять гонца велят;
Сами шлют гонца другого
Вот с чем от слова до слова:
«Родила царица в ночь
Не то сына, не то
дочь;
Не мышонка, не лягушку,
А неведому зверюшку». Как услышал царь-отец,
Что донес ему гонец,
В гневе начал он чудесить
И гонца хотел повесить;
Но, смягчившись на сей раз,
Дал гонцу такой приказ:
«Ждать царева возвращенья
Для законного решенья». Едет с грамотой гонец,
И приехал наконец.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Обобрать его велят;
Допьяна гонца поят
И в суму его пустую
Суют грамоту другую —
И привез гонец хмельной
В тот же день приказ такой:
«Царь велит своим боярам,
Времени не тратя даром,
И царицу и приплод
Тайно бросить в бездну вод».
Делать нечего: бояре,
Потужив о государе
И царице молодой,
В спальню к ней пришли толпой.
Объявили царску волю —
Ей и сыну злую долю,
Прочитали вслух указ,
И царицу в тот же час
В бочку с сыном посадили,
Засмолили, покатили
И пустили в Окиян —
Так велел-де царь Салтан. В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут;
Туча по небу идет,
Бочка по морю плывет.
Словно горькая вдовица,
Плачет, бьется в ней царица;
И растет ребенок там
Не по дням, а по часам.
День прошел, царица вопит...
А дитя волну торопит:
«Ты, волна моя, волна!
Ты гульлива и вольна;
Плещешь ты, куда захочешь,
Ты морские камни точишь,
Топишь берег ты земли,
Подымаешь корабли —
Не губи ты нашу душу:
Выплесни ты нас на сушу!»
И послушалась волна:
Тут же на берег она
Бочку вынесла легонько
И отхлынула тихонько.
Мать с младенцем спасена;
Землю чувствует она.
Но из бочки кто их вынет?
Бог неужто их покинет?
Сын на ножки поднялся,
В дно головкой уперся,
Понатужился немножко:
«Как бы здесь на двор окошко
Нам проделать?» — молвил он,
Вышиб дно и вышел вон.
Мать и сын теперь на воле;
Видят холм в
широком поле,
Море синее кругом,
Дуб зеленый над холмом.
Сын подумал: добрый ужин
Был бы нам, однако, нужен.
Ломит он у дуба сук
И в тугой сгибает лук,
Со креста снурок шелковый
Натянул на лук дубовый,
Тонку тросточку сломил,
Стрелкой легкой завострил
И пошел на край долины
У моря искать дичины. К морю лишь подходит он,
Вот и слышит будто стон...
Видно на море не тихо;
Смотрит — видит дело лихо:
Бьется лебедь средь зыбей,
Коршун носится над ней;
Та бедняжка так и плещет,
Воду вкруг мутит и хлещет...
Тот уж когти распустил,
Клёв кровавый навострил...
Но как раз стрела запела,
В шею коршуна задела —
Коршун в море кровь пролил,
Лук царевич опустил;
Смотрит: коршун в море тонет
И не птичьим криком стонет,
Лебедь около плывет,
Злого коршуна клюет,
Гибель близкую торопит,
Бьет крылом и в море топит —
И царевичу потом
Молвит русским языком:
«Ты, царевич, мой спаситель,
Мой могучий избавитель,
Не тужи, что за меня
Есть не будешь ты три дня,
Что стрела пропала в море;
Это горе — всё не горе.
Отплачу тебе добром,
Сослужу тебе потом:
Ты не лебедь ведь избавил,
Девицу в живых оставил;
Ты не коршуна убил,
Чародея подстрелил.
Ввек тебя я не забуду:
Ты найдешь меня повсюду,
А теперь ты воротись,
Не горюй и спать ложись». Улетела лебедь-птица,
А царевич и царица,
Целый день проведши так,
Лечь решились на тощак.
Вот открыл царевич очи;
Отрясая грезы ночи
И дивясь, перед собой
Видит город он большой,
Стены с частыми зубцами,
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей.
Он скорей царицу будит;
Та как ахнет!.. «То ли будет? —
Говорит он, — вижу я:
Лебедь тешится моя».
Мать и сын идут ко граду.
Лишь ступили за ограду,
Оглушительный
трезвон
Поднялся со всех сторон:
К ним народ навстречу валит,
Хор церковный бога хвалит;
В колымагах золотых
Пышный двор встречает их;
Все их громко величают
И царевича венчают
Княжей шапкой, и главой
Возглашают над собой;
И среди своей столицы,
С разрешения царицы,
В тот же день стал княжить он
И нарекся: князь Гвидон. Ветер на море гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На раздутых парусах.
Корабельщики дивятся,
На кораблике толпятся,
На знакомом острову
Чудо видят наяву:
Город новый златоглавый,
Пристань с крепкою заставой;
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости;
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их он кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь плывете?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет,
Торговали соболями,
Чернобурыми лисами;
А теперь нам вышел срок,
Едем прямо на восток,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана...»
Князь им вымолвил тогда:
«Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану;
От меня ему поклон».
Гости в путь, а князь Гвидон
С берега душой печальной
Провожает бег их дальный;
Глядь — поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?» —
Говорит она ему.
Князь печально отвечает:
«Грусть-тоска меня съедает,
Одолела молодца:
Видеть я б хотел отца».
Лебедь князю: «Вот в чем горе!
Ну, послушай: хочешь в море
Полететь за кораблем?
Будь же, князь, ты комаром».
И крылами замахала,
Воду с шумом расплескала
И обрызгала его
С головы до ног всего.
Тут он в точку уменьшился,
Комаром оборотился,
Полетел и запищал,
Судно
на море догнал,
Потихоньку опустился
На корабль — и в щель забился. Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
К царству славного Салтана,
И желанная страна
Вот уж издали видна.
Вот на берег вышли гости;
Царь Салтан зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Видит: весь сияя в злате,
Царь Салтан сидит в палате
На престоле и в венце
С грустной думой на лице;
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Около царя сидят
И в глаза ему глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
«Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем, иль худо?
И какое в свете чудо?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо,
В свете ж вот какое чудо:
В море остров был крутой,
Не привальный, не жилой;
Он лежал пустой равниной;
Рос на нем дубок единый;
А теперь стоит на нем
Новый город со дворцом,
С златоглавыми церквами,
С теремами и садами,
А сидит в нем князь Гвидон;
Он прислал тебе поклон».
Царь Салтан дивится чуду;
Молвит он: «Коль жив я буду,
Чудный остров навещу,
У Гвидона погощу».
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Не хотят его пустить
Чудный остров навестить.
«Уж диковинка, ну право, —
Подмигнув другим лукаво,
Повариха говорит, —
Город у моря стоит!
Знайте, вот что не безделка:
Ель в лесу, под елью белка,
Белка песенки поет
И орешки всё грызет,
А орешки не простые,
Всё скорлупки золотые,
Ядра — чистый изумруд;
Вот что чудом-то зовут».
Чуду царь Салтан дивится,
А комар-то злится, злится —
И впился комар как раз
Тетке прямо в правый глаз.
Повариха побледнела,
Обмерла и окривела.
Слуги, сватья и сестра
С криком ловят
комара.
«Распроклятая ты мошка!
Мы тебя!..» А он в окошко,
Да спокойно в свой удел
Через море полетел. Снова князь у моря ходит,
С синя моря глаз не сводит;
Глядь — поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ж ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?« —
Говорит она ему.
Князь Гвидон ей отвечает:
«Грусть-тоска меня съедает;
Чудо чудное завесть
Мне б хотелось. Где-то есть
Ель в лесу, под елью белка;
Диво, право, не безделка —
Белка песенки поет,
Да орешки всё грызет,
А орешки не простые,
Всё скорлупки золотые,
Ядра — чистый изумруд;
Но, быть может, люди врут».
Князю лебедь отвечает:
«Свет о белке правду бает;
Это чудо знаю я;
Полно, князь, душа моя,
Не печалься; рада службу
Оказать тебе я в дружбу».
С ободренною душой
Князь пошел себе домой;
Лишь ступил на двор широкий —
Что ж? под елкою высокой,
Видит, белочка при всех
Золотой грызет орех,
Изумрудец вынимает,
А скорлупку собирает,
Кучки равные кладет
И с присвисточкой поет
При честном при всем народе:
Во саду ли, в огороде.
Изумился князь Гвидон.
«Ну, спасибо, — молвил он, —
Ай да лебедь — дай ей боже,
Что и мне, веселье то же».
Князь для белочки потом
Выстроил хрустальный дом,
Караул к нему приставил
И притом дьяка заставил
Строгий счет орехам весть.
Князю прибыль, белке честь. Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На поднятых парусах
Мимо острова крутого,
Мимо города большого:
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости;
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их и кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы, гости, торг ведете
И куда теперь
плывете?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет,
Торговали мы конями,
Всё донскими жеребцами,
А теперь нам вышел срок —
И лежит нам путь далек:
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана...»
Говорит им князь тогда:
«Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану;
Да скажите: князь Гвидон
Шлет царю-де свой поклон». Гости князю поклонились,
Вышли вон и в путь пустились.
К морю князь — а лебедь там
Уж гуляет по волнам.
Молит князь: душа-де просит,
Так и тянет и уносит...
Вот опять она его
Вмиг обрызгала всего:
В муху князь оборотился,
Полетел и опустился
Между моря и небес
На корабль — и в щель залез. Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана —
И желанная страна
Вот уж издали видна;
Вот на берег вышли гости;
Царь Салтан зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Видит: весь сияя в злате,
Царь Салтан сидит в палате
На престоле и в венце,
С грустной думой на лице.
А ткачиха с Бабарихой
Да с кривою поварихой
Около царя сидят,
Злыми жабами глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
«Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем, иль худо,
И какое в свете чудо?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо;
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит
С златоглавыми церквами,
С теремами да садами;
Ель растет перед дворцом,
А под ней хрустальный дом;
Белка там живет ручная,
Да затейница какая!
Белка песенки поет,
Да орешки всё грызет,
А орешки не простые,
Всё скорлупки золотые,
Ядра — чистый изумруд;
Слуги белку стерегут,
Служат ей прислугой разной —
И
приставлен дьяк приказный
Строгий счет орехам весть;
Отдает ей войско честь;
Из скорлупок льют монету,
Да пускают в ход по свету;
Девки сыплют изумруд
В кладовые, да под спуд;
Все в том острове богаты,
Изоб нет, везде палаты;
А сидит в нем князь Гвидон;
Он прислал тебе поклон».
Царь Салтан дивится чуду.
«Если только жив я буду,
Чудный остров навещу,
У Гвидона погощу».
  А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Не хотят его пустить
Чудный остров навестить.
Усмехнувшись исподтиха,
Говорит царю ткачиха:
«Что тут дивного? ну, вот!
Белка камушки грызет,
Мечет золото и в груды
Загребает изумруды;
Этим нас не удивишь,
Правду ль, нет ли говоришь.
В свете есть иное диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Разольется в шумном беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
Это диво, так уж диво,
Можно молвить справедливо!»
Гости умные молчат,
Спорить с нею не хотят.
Диву царь Салтан дивится,
А Гвидон-то злится, злится...
Зажужжал он и как раз
Тетке сел на левый глаз,
И ткачиха побледнела:
«Ай!» и тут же окривела;
Все кричат: «Лови, лови,
Да дави ее, дави...
Вот ужо! постой немножко,
Погоди...» А князь в окошко,
Да спокойно в свой удел
Через море прилетел.
Князь у синя моря ходит,
С синя моря глаз не сводит;
Глядь — поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?» —
Говорит она ему.
Князь Гвидон ей отвечает:
«Грусть-тоска меня съедает —
Диво б дивное хотел
Перенесть я в мой
удел».
«А какое ж это диво?»
— Где-то вздуется бурливо
Окиян, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Расплеснется в шумном беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
Князю лебедь отвечает:
«Вот что, князь, тебя смущает?
Не тужи, душа моя,
Это чудо знаю я.
Эти витязи морские
Мне ведь братья все родные.
Не печалься же, ступай,
В гости братцев поджидай». Князь пошел, забывши горе,
Сел на башню, и на море
Стал глядеть он; море вдруг
Всколыхалося вокруг,
Расплескалось в шумном беге
И оставило на бреге
Тридцать три богатыря;
В чешуе, как жар горя,
Идут витязи четами,
И, блистая сединами,
Дядька впереди идет
И ко граду их ведет.
С башни князь Гвидон сбегает,
Дорогих гостей встречает;
Второпях народ бежит;
Дядька князю говорит:
«Лебедь нас к тебе послала
И наказом наказала
Славный город твой хранить
И дозором обходить.
Мы отныне ежеденно
Вместе будем непременно
У высоких стен твоих
Выходить из вод морских,
Так увидимся мы вскоре,
А теперь пора нам в море;
Тяжек воздух нам земли».
Все потом домой ушли. Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На поднятых парусах
Мимо острова крутого,
Мимо города большого;
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости.
Князь Гвидон зовет их в гости,
Их и кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы, гости, торг ведете?
И куда теперь плывете?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет;
Торговали мы булатом,
Чистым серебром и златом,
И теперь нам вышел срок;
А лежит нам путь далек,
Мимо острова Буяна,
В царство славного
Салтана».
Говорит им князь тогда:
«Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному царю Салтану.
Да скажите ж: князь Гвидон
Шлет-де свой царю поклон». Гости князю поклонились,
Вышли вон и в путь пустились.
К морю князь, а лебедь там
Уж гуляет по волнам.
Князь опять: душа-де просит...
Так и тянет и уносит...
И опять она его
Вмиг обрызгала всего.
Тут он очень уменьшился,
Шмелем князь оборотился,
Полетел и зажужжал;
Судно на море догнал,
Потихоньку опустился
На корму — и в щель забился. Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана,
И желанная страна
Вот уж издали видна.
Вот на берег вышли гости.
Царь Салтан зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Видит, весь сияя в злате,
Царь Салтан сидит в палате
На престоле и в венце,
С грустной думой на лице.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Около царя сидят —
Четырьмя все три глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
«Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем иль худо?
И какое в свете чудо?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо;
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит,
Каждый день идет там диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Расплеснется в скором беге —
И останутся на бреге
Тридцать три богатыря,
В чешуе златой горя,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор;
Старый дядька Черномор
С ними из моря выходит
И попарно их выводит,
Чтобы остров тот хранить
И дозором обходить —
И той стражи нет надежней,
Ни храбрее, ни прилежней.
А сидит там князь Гвидон;
Он прислал тебе
поклон».
Царь Салтан дивится чуду.
«Коли жив я только буду,
Чудный остров навещу
И у князя погощу».
Повариха и ткачиха
Ни гугу — но Бабариха
Усмехнувшись говорит:
«Кто нас этим удивит?
Люди из моря выходят
И себе дозором бродят!
Правду ль бают, или лгут,
Дива я не вижу тут.
В свете есть такие ль дива?
Вот идет молва правдива:
За морем царевна есть,
Что не можно глаз отвесть:
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает,
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
А сама-то величава,
Выплывает, будто пава;
А как речь-то говорит,
Словно реченька журчит.
Молвить можно справедливо,
Это диво, так уж диво».
Гости умные молчат:
Спорить с бабой не хотят.
Чуду царь Салтан дивится —
А царевич хоть и злится,
Но жалеет он очей
Старой бабушки своей:
Он над ней жужжит, кружится —
Прямо на нос к ней садится,
Нос ужалил богатырь:
На носу вскочил волдырь.
И опять пошла тревога:
«Помогите, ради бога!
Караул! лови, лови,
Да дави его, дави...
Вот ужо! пожди немножко,
Погоди!..» А шмель в окошко,
Да спокойно в свой удел
Через море полетел. Князь у синя моря ходит,
С синя моря глаз не сводит;
Глядь — поверх текучих вод
Лебедь белая плывет.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ж ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?» —
Говорит она ему.
Князь Гвидон ей отвечает:
«Грусть-тоска меня съедает:
Люди женятся; гляжу,
Неженат лишь я хожу».
— А кого же на примете
Ты имеешь? — «Да на свете,
Говорят, царевна есть,
Что не можно глаз отвесть.
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает —
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
А сама-то величава,
Выступает, будто пава;
Сладку речь-то
говорит,
Будто реченька журчит.
Только, полно, правда ль это?»
Князь со страхом ждет ответа.
Лебедь белая молчит
И, подумав, говорит:
«Да! такая есть девица.
Но жена не рукавица:
С белой ручки не стряхнешь,
Да за пояс не заткнешь.
Услужу тебе советом —
Слушай: обо всем об этом
Пораздумай ты путем,
Не раскаяться б потом».
Князь пред нею стал божиться,
Что пора ему жениться,
Что об этом обо всем
Передумал он путем;
Что готов душою страстной
За царевною прекрасной
Он пешком идти отсель
Хоть за тридевять земель.
Лебедь тут, вздохнув глубоко,
Молвила: «Зачем далёко?
Знай, близка судьба твоя,
Ведь царевна эта — я».
Тут она, взмахнув крылами,
Полетела над волнами
И на берег с высоты
Опустилася в кусты,
Встрепенулась, отряхнулась
И царевной обернулась:
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит;
А сама-то величава,
Выступает, будто пава;
А как речь-то говорит,
Словно реченька журчит.
Князь царевну обнимает,
К белой груди прижимает
И ведет ее скорей
К милой матушки своей.
Князь ей в ноги, умоляя:
«Государыня-родная!
Выбрал я жену себе,
Дочь послушную тебе,
Просим оба разрешенья,
Твоего благословенья:
Ты детей благослови
Жить в совете и любви».
Над главою их покорной
Мать с иконой чудотворной
Слезы льет и говорит:
«Бог вас, дети, наградит».
Князь не долго собирался,
На царевне обвенчался;
Стали жить да поживать,
Да приплода поджидать. Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На раздутых парусах
Мимо острова крутого,
Мимо города большого;
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Пристают к заставе гости.
Князь Гвидон зовет их в гости,
Он их кормит и поит
И ответ держать велит:
«Чем вы, гости, торг
ведете
И куда теперь плывете?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет,
Торговали мы недаром
Неуказанным товаром;
А лежит нам путь далек:
Восвояси на восток,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана».
Князь им вымолвил тогда:
«Добрый путь вам, господа,
По морю по Окияну
К славному дарю Салтану;
Да напомните ему,
Государю своему:
К нам он в гости обещался,
А доселе не собрался —
Шлю ему я свой поклон».
Гости в путь, а князь Гвидон
Дома на сей раз остался
И с женою не расстался. Ветер весело шумит,
Судно весело бежит
Мимо острова Буяна
К царству славного Салтана,
И знакомая страна
Вот уж издали видна.
Вот на берег вышли гости.
Царь Салтан зовет их в гости.
Гости видят: во дворце
Царь сидит в своем венце,
  А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Около царя сидят,
Четырьмя все три глядят.
Царь Салтан гостей сажает
За свой стол и вопрошает:
«Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем, иль худо?
И какое в свете чудо?»
Корабельщики в ответ:
«Мы объехали весь свет;
За морем житье не худо,
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит,
С златоглавыми церквами,
С теремами и садами;
Ель растет перед дворцом,
А под ней хрустальный дом;
Белка в нем живет ручная,
Да чудесница какая!
Белка песенки поет
Да орешки всё грызет;
А орешки не простые,
Скорлупы-то золотые,
Ядра — чистый изумруд;
Белку холят, берегут.
Там еще другое диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Расплеснется в скором беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор —
С ними дядька
Черномор.
И той стражи нет надежней,
Ни храбрее, ни прилежней.
А у князя женка есть,
Что не можно глаз отвесть:
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает;
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
Князь Гвидон тот город правит,
Всяк его усердно славит;
Он прислал тебе поклон,
Да тебе пеняет он:
К нам-де в гости обещался,
А доселе не собрался». Тут уж царь не утерпел,
Снарядить он флот велел.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Не хотят царя пустить
Чудный остров навестить.
Но Салтан им не внимает
И как раз их унимает:
«Что я? царь или дитя? —
Говорит он не шутя: —
Нынче ж еду!» — Тут он топнул,
Вышел вон и дверью хлопнул. Под окном Гвидон сидит,
Молча на море глядит:
Не шумит оно, не хлещет,
Лишь едва, едва трепещет,
И в лазоревой дали
Показались корабли:
По равнинам Окияна
Едет флот царя Салтана.
Князь Гвидон тогда вскочил,
Громогласно возопил:
«Матушка моя родная!
Ты, княгиня молодая!
Посмотрите вы туда:
Едет батюшка сюда».
Флот уж к острову подходит.
Князь Гвидон трубу наводит:
Царь на палубе стоит
И в трубу на них глядит;
С ним ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой;
Удивляются оне
Незнакомой стороне.
Разом пушки запалили;
В колокольнях зазвонили;
К морю сам идет Гвидон;
Там царя встречает он
С поварихой и ткачихой,
С сватьей бабой Бабарихой;
В город он повел царя,
Ничего не говоря. Все теперь идут в палаты:
У ворот блистают латы,
И стоят в глазах царя
Тридцать три богатыря,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
Царь ступил на двор широкой:
Там под елкою высокой
Белка песенку поет,
Золотой орех грызет,
Изумрудец вынимает
И в мешечек опускает;
И засеян двор
большой
Золотою скорлупой.
Гости дале — торопливо
Смотрят — что ж? княгиня — диво:
Под косой луна блестит,
А во лбу звезда горит;
А сама-то величава,
Выступает, будто пава,
И свекровь свою ведет.
Царь глядит — и узнает...
В нем взыграло ретивое!
«Что я вижу? что такое?
Как!» — и дух в нем занялся...
Царь слезами залился,
Обнимает он царицу,
И сынка, и молодицу,
И садятся все за стол;
И веселый пир пошел.
А ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой,
Разбежались по углам;
Их нашли насилу там.
Тут во всем они признались,
Повинились, разрыдались;
Царь для радости такой
Отпустил всех трех домой.
День прошел — царя Салтана
Уложили спать вполпьяна.
Я там был; мед, пиво пил —
И усы лишь обмочил.
Белоснежка и семь гномов
Зимним деньком, в то время как снег валил хлопьями, сидела одна королева и шила под окошечком, у которого рама была черного дерева. Шила она и на снег посматривала, и уколола себе иглой палец до крови. И подумала королева про себя: "Ах, если бы у меня родился ребеночек белый, как снег, румяный, как кровь, и чернявый, как черное дерево!" И вскоре желание ее точно исполнилось: родилась у ней доченька - белая, как снег, румяная, как кровь, и черноволосая; и была за свою белизну названа Белоснежкой. И чуть только родилась доченька, королева-мать и умерла. Год спустя король женился на другой. Эта вторая жена его была красавица, но и горда, и высокомерна, и никак не могла потерпеть, чтобы кто-нибудь мог с нею сравняться в красоте. Притом у нее было такое волшебное зеркальце, перед которым она любила становиться, любовалась собой и говаривала: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? Тогда и отвечало ей зеркальце: Ты, королева, всех здесь милей. И она отходила от зеркальца довольная-предовольная и знала, что зеркальце ей неправды не скажет. Белоснежка же между тем подрастала и хорошела, и уже по восьмому году она была прекрасна, как ясный день. И когда королева однажды спросила у зеркальца: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? Зеркальце отвечало ей: Ты, королева, красива собой; А все же Белоснежка выше красой. Ужаснулась королева, пожелтела, позеленела от зависти. С того часа, как, бывало, увидит Белоснежку, так у ней сердце от злобы на части разорваться готово. И зависть с гордостью, словно сорные травы, так и стали возрастать в ее сердце, и разрастаться все шире и шире, так что наконец ни днем, ни ночью не стало ей покоя. И вот позвала она однажды своего псаря и сказала: "Выведи эту девчонку в лес, чтобы она мне более на глаза не попадалась. Убей ее и в доказательство того, что мое приказание исполнено, принеси мне ее легкое и печень". Псарь повиновался, вывел девочку из дворца в лес, и как вынул свой
охотничий нож, чтобы пронзить невинное сердце Белоснежки, та стала плакать и просить: "Добрый человек, не убивай меня; я убегу в дремучий лес и никогда уже не вернусь домой". Пожалел псарь хорошенькую девочку и сказал: "Ну и ступай. Бог с тобой, бедная девочка!" А сам подумал: "Скорехонько растерзают тебя в лесу дикие звери", - и все же у него словно камень с сердца свалился, когда он пощадил ребенка. Как раз в это время молодой оленчик выскочил из кустов; псарь приколол его, вынул из него легкое с печенью и принес их королеве в доказательство того, что ее приказание исполнено. Повару приказано было их присолить и сварить, и злая баба съела их, воображая, что ест легкое и печень Белоснежки. И вот очутилась бедняжка в дремучем лесу однаодинешенька, и стало ей так страшно, что она каждый листочек на деревьях осматривала, и не знала, что ей делать и как ей быть. И пустилась бежать, и бежала по острым камням и по колючим кустарникам, и дикие звери сновали мимо нее взад и вперед, но ей не причиняли никакого вреда. Бежала она, пока несли ее резвые ноженьки, почти до вечера; когда же утомилась, то увидела маленькую хижинку и вошла в нее. В этой хижинке все было маленькое, но такое чистенькое и красивенькое, что и сказать нельзя. Посреди хижины стоял столик с семью маленькими тарелочками, и на каждой тарелочке по ложечке, а затем семь ножичков и вилочек, и при каждом приборе по чарочке. Около стола стояли рядком семь кроваток, прикрытых белоснежным постельным бельем. Белоснежка, которой очень и есть, и пить хотелось, отведала с каждой тарелочки овощей и хлеба и из каждой чарочки выпила по капельке вина, потому что она не хотела все отнять у одного. Затем, утомленная ходьбой, она пыталась прилечь на одну из кроваток; но ни одна не пришлась ей в меру; одна была слишком длинна, другая - слишком коротка, и только седьмая пришлась ей как раз впору. В ней она и улеглась, перекрестилась и заснула. Когда совсем стемнело, пришли в хижину ее хозяева - семеро гномов, которые в горах
рылись, добывая руду. Засветили они свои семь свечей, и когда в хижинке стало светло, они увидели, что кто-то у них побывал, потому что не все было в том порядке, в каком они все в своем жилье оставили. Первый сказал: "Кто сидел на моем стульце?" Второй: "Кто поел да моей тарелочки?" Третий: "Кто от моего хлебца отломил кусочек?" Четвертый: "Кто моего кушанья отведал?" Пятый: "Кто моей вилочкой поел?" Шестой: "Кто моим ножичком порезал?" Седьмой: "Кто из моей чарочки отпил?" Тут первый обернулся и увидел, что на его постели была маленькая складочка; он тотчас сказал: "Кто к моей постели прикасался?" Сбежались к кроваткам и все остальные и закричали: "И в моей, и в моей тоже кто-то полежал!" А седьмой, заглянув в свою постель, увидел лежавшую в ней спящую Белоснежку. Позвал он и остальных, и те сбежались и стали восклицать от изумления, и принесли к кроватке свои семь свечей, чтобы осветить Белоснежку. "Ах, Боже мой! - воскликнули они. - Как эта малютка красива!" - и так все были обрадованы ее приходом, что не решились и разбудить ее, и оставили ее в покое на той постельке. А седьмой гномик решился провести ночь так: в кроватке каждого из своих товарищей он должен был проспать по одному часу. С наступлением утра проснулась Белоснежка и, увидев семерых гномиков, перепугалась. Они же отнеслись к ней очень ласково и спросили ее: "Как тебя звать?" - "Меня зовут Белоснежкой", - отвечала она. "Как ты попала в наш дом?" - спросили ее гномики. Тогда она им рассказала, что мачеха приказала было ее убить, а псарь ее пощадил - и вот она бежала целый день, пока не наткнулась на их хижинку. Гномики сказали ей: "Не хочешь ли ты присматривать за нашим домашним обиходом - стряпать, стирать на нас, постели постилать, шить и вязать? И если ты все это будешь умело и опрятно делать, то можешь у нас остаться надолго и ни в чем не будешь терпеть недостатка". - "Извольте, - отвечала Белоснежка, - с большим удовольствием", - и осталась у них. Дом гномов она содержала в большом порядке;
поутру они обыкновенно уходили в горы на поиски меди и золота, вечером возвращались в свою хижинку, и тогда для них всегда была готова еда. Весь день Белоснежка оставалась одна-одинешенька в доме, а потому добрые гномики предостерегали ее и говорили: "Берегись своей мачехи! Она скоро прознает, где ты находишься, так не впускай же никого в дом, кроме нас". А королева-мачеха после того, как она съела легкое и печень Белоснежки, предположила, что она и есть теперь первая красавица во всей стране, и сказала: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? Тогда зеркальце ей отвечало: Ты, королева, красива собой, Но все же Белоснежка, что за горой В доме у гномиков горных живет, Много тебя красотой превзойдет. Королева испугалась; она знала, что зеркальце никогда не лгало, и поняла, что псарь ее обманул и что Белоснежка жива. И стала она думать о том, как бы ей извести падчерицу, потому что зависть не давала ей покою и ей непременно хотелось быть первой красавицей во всей стране. Когда же она наконец нечто придумала, она подкрасила себе лицо, переоделась старой торговкой и стала совершенно неузнаваемой. В этом виде направилась она в путь-дорогу за семь гор к хижине семи гномов, постучалась в их дверь и крикнула: "Товары разные, дешевые, продажные!" Белоснежка глянула из окошечка и крикнула торговке: "Здравствуй, тетушка, что продаешь?" - "Хороший товар, первейшего сорта, - отвечала торговка, - шнурки, тесемки разноцветные", - и вытащила на показ один шнурок, сплетенный из пестрого шелка. "Ну, эту-то торговку я, конечно, могу впустить сюда", - подумала Белоснежка, отомкнула дверь и купила себе красивый шнурок. "Э-э, дитятко, - сказала Белоснежке старуха, - на кого ты похожа! Пойди-ка сюда, дай себя зашнуровать как следует!" Белоснежка и не предположила ничего дурного, обернулась к старухе спиною и дала ей зашнуровать себя новым шнурком: та зашнуровала быстро да так крепко, что у Белоснежки разом захватило дыхание и она замертво пала наземь. "Ну,
теперь уж не бывать тебе больше первой красавицей!" - сказала злая мачеха и удалилась поспешно. Вскоре после того в вечернюю пору семеро гномов вернулись домой и как же перепугались, когда увидели Белоснежку, распростертую на земле; притом она и не двигалась, и не шевелилась, была словно мертвая. Они ее подняли и, увидев, что она обмерла от слишком тесной шнуровки, тотчас разрезали шнурок, и она стала опять дышать, сначала понемногу, затем и совсем ожила. Когда гномы от нее услышали о том, что с нею случилось, они сказали: "Эта старая торговка была твоя мачеха, безбожная королева; остерегайся и никого не впускай в дом в наше отсутствие". А злая баба, вернувшись домой, подошла к зеркальцу и спросила: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? И зеркальце ей по-прежнему отвечало: Ты, королева, красива собой, Но все же Белоснежка, что за горой В доме у гномиков горных живет, Много тебя красотой превзойдет. Услышав это, злая мачеха так перепугалась, что вся кровь у нее прилила к сердцу: она поняла, что Белоснежка опять ожила. "Ну, уж теперь-то, - сказала она, - я что-нибудь такое придумаю, что тебя сразу прикончит!" - и при помощи различных чар, в которых она была искусна, она сделала ядовитый гребень. Затем переоделась и приняла на себя образ другой старухи. Пошла она за семь гор к дому семи гномов, постучалась в их дверь и стала кричать: "Товары, товары продажные!" Белоснежка выглянула из окошечка и сказала: "Проходите, я никого в дом впускать не смею". - "Ну, а посмотреть-то на товар, верно, тебе не запрещено", - сказала старуха, вытащила ядовитый гребень и показала его Белоснежке. Гребень до такой степени приглянулся девочке, что она дала себя оморочить и отворила дверь торговке. Когда они сошлись в цене, старуха сказала: "Дай же я тебя причешу как следует". Бедной Белоснежке ничто дурное и в голову не пришло, и она дала старухе полную волю причесывать ее как угодно; но едва только та запустила ей гребень в волосы, как его ядовитые
свойства подействовали, и Белоснежка лишилась сознания. "Ну-ка, ты, совершенство красоты! - проговорила злая баба. - Теперь с тобою покончено", - и пошла прочь. К счастью, это происходило под вечер, около того времени, когда гномы домой возвращались. Когда они увидели, что Белоснежка лежит замертво на земле, они тотчас заподозрили мачеху, стали доискиваться и нашли в волосах девушки ядовитый гребень, и едва только его вынули. Белоснежка пришла в себя и рассказала все, что с ней случилось. Тогда они еще раз предостерегли ее, чтобы она была осторожнее и никому не отворяла дверь. А между тем королева, вернувшись домой, стала перед зеркальцем и сказала: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? И зеркальце отвечало ей, как прежде: Ты, королева, красива собой, Но все же Белоснежка, что за горой В доме у гномиков горных живет, Много тебя красотой превзойдет. Когда королева это услышала, то задрожала от бешенства. "Белоснежка должна умереть! - воскликнула она. - Если бы даже и мне с ней умереть пришлось!" Затем она удалилась в потайную каморочку, в которую никто, кроме нее не входил, и там изготовила ядовитое-преядовитое яблоко. С виду яблоко было чудесное, наливное, с румяными бочками, так что каждый, взглянув на него, хотел его отведать, а только откуси кусочек - и умрешь. Когда яблоко было изготовлено, королева размалевала себе лицо, переоделась крестьянкою и пошла за семь гор к семи гномам. Постучалась она у их дома, а Белоснежка и выставила головку в окошечко, и сказала: "Не смею я никого сюда впустить, семь гномиков мне это запретили". - "А мне что до этого? - отвечала крестьянка. - Куда же я денусь со своими яблоками? На вот одно, пожалуй, я тебе подарю". - "Нет, - отвечала Белоснежка, - не смею я ничего принять". - "Да уж не отравы ли боишься? - спросила крестьянка. - Так вот, посмотри, я разрежу яблоко надвое: румяную половиночку ты скушай, а другую я сама съем". А яблоко-то у ней было так искусно приготовлено, что только румяная
половина его и была отравлена. Белоснежке очень хотелось отведать этого чудного яблока, и когда она увидела, что крестьянка ест свою половину, она уж не могла воздержаться от этого желания, протянула руку из окна и взяла отравленную половинку яблока. Но чуть только она откусила кусочек его, как упала замертво на пол. Тут королева-мачеха посмотрела на нее ехидными глазами, громко рассмеялась и сказала: "Вот тебе и бела, как снег, и румяна, как кровь, и чернява, как черное дерево! Ну, уж на этот раз тебя гномы оживить не смогут!" И когда она, придя домой, стала перед зеркальцем и спросила: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? - Зеркальце наконец ей ответило: Ты, королева, здесь всех милей. Тут только и успокоилось ее завистливое сердце, насколько вообще завистливое сердце может успокоиться. Гномы же, вечерком вернувшись домой, нашли Белоснежку распростертой на полу, бездыханной, помертвевшей. Они ее подняли, стали искать причину ее смерти - искали отраву, расшнуровали ей платье, расчесали ей волосы, обмыли ее водою с вином; однако ничто не могло помочь ей. Белоснежка была мертва и оставалась мертвою. Они положили ее в гроб и, сев все семеро вокруг ее тела, стали оплакивать и оплакивали ровно три дня подряд. Уж они собирались и похоронить ее, но она на вид казалась свежею, была словно живая, даже и щеки ее горели прежним чудесным румянцем. Гномы сказали: "Нет, мы не можем ее опустить в темные недра земли", - и заказали для нее другой, прозрачный хрустальный гроб, положили в него Белоснежку, так что ее со всех сторон можно было видеть, а на крышке написали золотыми буквами ее имя и то, что она была королевская дочь. Затем они взнесли гроб на вершину горы, и один из гномов постоянно оставался при нем на страже. И даже звери, даже птицы, приближаясь к гробу, оплакивали Белоснежку: сначала прилетела сова, затем ворон и наконец голубочек. И долго, долго лежала Белоснежка в гробу и не изменялась, и казалась как бы спящею, и была
по-прежнему бела, как снег, румяна, как кровь, чернява, как черное дерево. Случилось как-то, что в тот лес заехал королевич и подъехал к дому гномов, намереваясь в нем переночевать. Он увидел гроб на горе и красавицу Белоснежку в гробу и прочел то, что было написано на крышке гроба золотыми буквами. Тогда и сказал он гномам: "Отдайте мне гроб, я вам за него дам все, чего вы пожелаете". Но карлики отвечали: "Мы не отдадим его за все золото в мире". Но королевич не отступал: "Так подарите же мне его, я насмотреться не могу на Белоснежку: кажется, и жизнь мне без нее не мила будет! Подарите - и буду ее почитать и ценить как милую подругу!" Сжалились добрые гномы, услышав такую горячую речь из уст королевича, и отдали ему гроб Белоснежки. Королевич приказал своим слугам нести гроб на плечах. Понесли они его да споткнулись о какую-то веточку, и от этого сотрясения выскочил из горла Белоснежки тот кусок отравленного яблока, который она откусила. Как выскочил кусок яблока, так она открыла глаза, приподняла крышку гроба и сама поднялась в нем жива-живехонька. "Боже мой! Где же это я?" - воскликнула она. Королевич сказал радостно: "Ты у меня, у меня! - рассказал ей все случившееся и добавил: - Ты мне милее всех на свете; поедем со мною в замок отца - и будь мне супругою". Белоснежка согласилась и поехала с ним, и их свадьба была сыграна с большим блеском и великолепием. На это празднество была приглашена и злая мачеха Белоснежки. Как только она принарядилась на свадьбу, так стала перед зеркальцем и сказала: Зеркальце, зеркальце, молви скорей, Кто здесь всех краше, кто всех милей? Но зеркальце отвечало: Ты, королева, красива собой, А все ж новобрачная выше красой. Злая баба, услышав это, произнесла страшное проклятие, а потом вдруг ей стало так страшно, так страшно, что она с собою и совладать не могла. Сначала она и вовсе не хотела ехать на свадьбу, однако же не могла успокоиться и поехала, чтобы повидать молодую королеву. Едва переступив порог свадебного чертога, она узнала
в королеве Белоснежку и от ужаса с места двинуться не могла. Но для нее уже давно были приготовлены железные башмаки и поставлены на горящие уголья... Их взяли клещами, притащили в комнату и поставили перед злой мачехой. Затем ее заставили вставить ноги в эти раскаленные башмаки и до тех пор плясать в них, пока она не грохнулась наземь мертвая.
Король Дроздобород

У одного короля была дочь, которая прославилась на весь свет своей
красотой. И правда, хороша она была выше всякой меры, но зато и
высокомерна, как никто. Никого из женихов не считала она достойным своей
руки. Кто ни сватался к ней, все получали отказ да еще какое-нибудь
злое словечко или насмешливое прозвище в придачу. Старый король все
прощал своей единственной дочке, но под конец даже ему надоели ее
прихоти и причуды.

Он велел устроить пышное празднество и созвать из дальних краев и
соседних городов всех молодых людей, еще не потерявших надежду
понравиться королевне и добиться ее благосклонности.

Съехалось немало женихов. Их построили в ряд, одного за другим, по
старшинству рода и величине дохода. Сначала стояли короли и наследные
принцы, потом - герцоги, потом - князья, графы, бароны и, наконец,
простые дворяне.

После этого королевну повели вдоль ряда. чтобы она могла поглядеть на
женихов и выбрать себе в мужья того, кто больше всех придется по
сердцу.

По и на этот раз никто не приглянулся королевне.

Один жених показался ей слишком толстым.

- Пивная бочка! - сказала она. Другой - долговязым и долгоносым, как журавль на болоте.

- Журавлины долги ноги не найдут пути-дороги. Третий ростом не вышел.

- От земли не видать - боюсь растоптать! Четвертого она нашла слишком бледным.

- Белый, как смерть, тощий, как жердь! Пятого - слишком румяным.

- Краснокожий, на рака похожий!.. Шестого - недостаточно стройным.

- Свежее дерево - за печкой сушено. Было сырое, стало сухое, было прямое, стало кривое!

Словом, всем досталось на орехи.

Но почему-то хуже всех пришлось молодому королю, который занимал в ряду женихов чуть ли не самое почетное место.

Уж в нем-то, кажется, не было ничего смешного. Всякой девушке
пришелся бы он по вкусу, только не нашей королевне. Она, видите ли,
разглядела, что бородка у него острее, чем следует, и слишком выдается
вперед. И этого было довольно, чтоб потешаться над ним вовсю.

- Ах! - воскликнула она и засмеялась: - Посмотрите! Посмотрите! У
него борода, словно клюв у дрозда! Король Дроздобород! Король
Дроздобород!

А так как на свете немало охотников посмеяться над соседом, то словцо
это тут же подхватили, и никто с той поры не называл иначе молодого
короля, как король Дроздобород.

Но всякой потехе приходит конец.

Когда старый король, отец прекрасной королевны, увидел, что дочка его
вовсе и не думает выбирать себе жениха, а только зря потешается над
людьми, явившимися по его приглашению, он сильно разгневался и поклялся
своей головой и короной, что выдаст ее замуж за первого попавшегося
нищего, который постучится у ворот.

Прошло два дня. И вот под окнами дворца задребезжали струны, и
какой-то бродячий музыкант затянул свою песенку. Пение стоило музыки, да
и песня была из тех, что поются не ради веселья, а только для того,
чтобы разжалобить слушателей и выпросить у них несколько грошей или
кусок хлеба.

Но король прислушался и послал за музыкантом своих слуг.

- Впустите-ка его. Пусть войдет сюда! - сказал он.

Грязный, оборванный нищий робко вошел во дворец и пропел перед
королем и королевной все, что знал и помнил. А потом низко поклонился и
попросил милостиво наградить его не столько за умение, сколько за
старание.

Король сказал:

- Какова работа, такова и плата. Мне так понравилось твое пение, братец, что я решил выдать за тебя замуж родную дочь.

Услышав эти слова, королевна в ужасе упала перед отцом на колени, но король даже не поглядел на нее.

- Ничего не поделаешь! - сказал он. - Я поклялся своей головой и
короной, что отдам тебя за первого попавшегося нищего, и я сдержу свою
клятву!

Сколько ни плакала королевна, сколько ни молила - все было напрасно. Ее тут же обвенчали с нищим музыкантом.

А после венчания король сказал:

- Не пристало жене нищего жить в королевском дворце. Можешь отправляться со своим мужем на все четыре стороны.

Нищий музыкант, не говоря ни слова, взял за руку молодую жену и вывел
за ворота. Первый раз в жизни королевна пешком вышла из отцовского
дворца.

Опустив голову, не глядя по сторонам, шла она вслед за своим мужем по каменистой пыльной дороге.

Долго брели они так по равнинам и холмам, по дорогам, дорожкам и тропинкам. И наконец тропинка вывела их в сень густого леса.

Они сели отдохнуть под старым дубом, и королевна спросила, невольно залюбовавшись тенистыми деревьями:

- Чей это лес закрыл небесный свод?

- Владеет им король Дроздобород. А если б ты была его женой - То был бы твой.

Королевна задумалась, а потом вздохнула и прошептала:

- Ах, кабы мне дана была свобода,

Я стала бы женой Дроздоборода!

Музыкант искоса поглядел на нее, но ничего не сказал. Они пошли дальше.

И вот перед ними - полноводная река, а вдоль берега стелется свежий, сочный луг.

Королевна опять спросила:

- Чей этот луг над гладью синих вод?

- Владеет им король Дроздобород. А если б ты была его женой - То был бы твой.

- Ах, - сказала королевна, глотая слезы. -

Будь мне возвращена моя свобода,

Я стала бы женой Дроздоборода!

Музыкант нахмурился, покачал головой, но и тут ничего не сказал ей. И они опять пошли дальше.

Когда солнце стало опускаться за холмами, королевна и нищий музыкант
подошли к стенам большого богатого города. Над золотыми тяжелыми
воротами возвышалась круглая башня.

Королевна спросила:

- Чей это город с башней у ворот?

- Владеет им король Дроздобород. А если б ты была его женой - То был бы твой!

Тут королевна не выдержала. Она горько заплакала и воскликнула, заламывая руки:

- Вернись ко мне опять моя свобода - Я стала бы женой Дроздоборода!.. Музыкант рассердился.

- Слушай-ка, голубушка! - сказал он. - Не больно-то мне по вкусу, что
ты на каждом слове поминаешь другого и жалеешь, что не пошла за него
замуж. А я-то, что же, недостаточно хорош для тебя?

Королевна притихла. Не обменявшись ни одним словом, они прошли через
весь город и остановились на самой окраине, около маленького, вросшего в
землю домика. Сердце дрогнуло в груди у королевны. Она поглядела на
домик, на мужа и робко спросила:

- Чей это домик, старый и кривой?

- Он мой и твой! - ответил с гордостью музыкант и отворил покосившуюся дверь. - Здесь мы с тобою будем жить. Входи!

Ей пришлось наклониться, чтобы, переступая через порог, не удариться головой о низкую притолоку.

- А где же слуги? - спросила королевна, поглядев по сторонам.

- Какие там слуги! - ответил нищий. - Что понадобится, сделаешь сама.
Вот разведи-ка огонек, поставь воду да приготовь мне чего-нибудь
поесть. Я изрядно устал.

Но королевна не имела ни малейшего понятия о том, как разводят огонь и
стряпают, и музыканту пришлось самому приложить ко всему руки, чтобы
дело кое-как пошло на лад.

Наконец скудный ужин поспел. Они поели и легли отдохнуть.

А на другой день нищий ни свет ни заря поднял с постели бедную королевну:

- Вставай, хозяюшка, некогда нежиться! Никто за тебя работать не станет!

Так прожили они дня два, ни шатко ни валко, и мало-помалу все припасы бедного музыканта подошли к концу.

- Ну, жена, - сказал он, - хорошенького понемножку. Это безделье не
доведет нас до добра. Мы с тобой только проедаемся, а зарабатывать
ничего не зарабатываем. Начни-ка ты хоть корзинки плести, что ли...
Прибыль от этого небольшая, да зато и труд не велик.

Он пошел в лес, нарезал ивняку и принес домой целую вязанку.

Королевна принялась плести корзины, но жесткие прутья не слушались
ее. Они не хотели ни сгибаться, ни переплетаться и только исцарапали да
покололи ее белые ручки.

- Так! - сказал муж, поглядев на ее работу. - Вижу, что это дело не
для таких белоручек, как ты. Садись-ка лучше прясть. Авось хоть на это у
тебя хватит ума да уменья.

Она села за прялку, но грубая нитка врезалась в нежные пальцы, и кровь капала с них так же часто, как слезы из ее глаз.

- Чистое наказание с тобой! - сказал муж. - Ну посуди сама - на что
ты годишься! Попробовать, что ли, торговать горшками да всякими там
глиняными чашками-плошками? Будешь сидеть на рынке, моргать глазами и
получать денежки.

"Ах, - подумала королевна, - что, если кто-нибудь из нашего
королевства приедет в этот город, придет на площадь и увидит, что я сижу
на рынке и торгую горшками! Как они будут смеяться надо мной!”

Но делать было нечего. Либо помирай с голоду, либо соглашайся на все. И королевна согласилась.

Сначала торговля пошла славно. Люди нарасхват брали горшки у
прекрасной торговки и платили ей, не торгуясь, все, что она ни
запрашивала. Мало того, иные давали ей деньги да еще в придачу только
что купленные горшки.

Так жили они до тех пор, пока все чашки и плошки до последней не были
распроданы. А потом муж снова закупил целый воз глиняной посуды.
Королевна уселась на рыночной площади, возле дороги, расставила вокруг
свой товар и приготовилась торговать.

Как вдруг, откуда ни возьмись, какой-то пьяный гусар на горячем коне
вихрем вылетел из-за угла и пронесся прямо по горшкам, оставив за собою
облако пыли да груду битых черепков.

Королевна залилась слезами.

- Ах, как мне достанется! - в страхе приговаривала она, перебирая остатки растоптанной посуды. - Ах, что теперь скажет мой муж!

Она побежала домой и, плача, рассказала ему о своем несчастье.

- Да кто же садится с глиняной посудой на рынке с краю, у проезжей
дороги! - сказал муж. - Ну ладно! Полно реветь! Я отлично вижу, что ты
не годишься ни для какой порядочной работы. Нынче я был в королевском
замке и спросил там на кухне, не нужна ли им судомойка. Говорят - нужна.
Собирайся-ка! Я отведу тебя в замок и пристрою к месту. Будешь, по
крайней мере, сыта.

Так прекрасная королевна стала судомойкой. Она была теперь на
посылках у повара и делала самую черную работу. В глубокие карманы
своего большого фартука она засунула по горшочку и складывала туда
остатки кушаний, достававшиеся на ее долю. А вечером уносила эти
горшочки домой, чтобы поужинать после работы.

В то самое время, когда королевна-судомойка чистила на кухне
закопченные котлы и выгребала из очага золу, во дворце готовились
отпраздновать большое событие - свадьбу молодого короля.

Настал наконец и торжественный день.

Окончив работу, королевна тихонько пробралась из кухни наверх и
притаилась за дверью парадной залы, чтобы хоть издали полюбоваться на
королевский праздник.

И вот зажглись тысячи свечей. Огни заиграли на золоте, серебре и
драгоценных камнях, и гости - один нарядней другого - стали входить в
королевские покои.

Королевна смотрела на них из своего угла, и чем дольше она смотрела, тем тяжелее становилось у нее на сердце.

"Я считала когда-то, что я лучше всех на свете, что я первая из
первых, - думала она. - И вот теперь я - последняя из последних...”

Мимо нее вереницей проходили слуги, неся на вытянутых руках огромные
блюда с дорогими кушаньями. А возвращаясь назад, то один, то другой
бросал ей какой-нибудь оставшийся кусок - корку от пирога, крылышко
птицы или рыбий хвост, и она ловила все эти хвосты, крылышки и корочки,
чтобы припрятать их в свои горшочки, а потом унести домой.

Вдруг из залы вышел сам молодой король - весь в шелку и бархате, с золотой цепью на шее.

Увидев за дверью молодую, красивую женщину, он схватил ее за руку и
потащил танцевать. Но она отбивалась от него изо всех сил, отворачивая
голову и пряча глаза. Королевна так боялась, что он узнает ее! Ведь это
был король Дроздобород - тот самый король Дроздобород, которого еще
совсем недавно она высмеяла неизвестно за что и прогнала с позором.

Но не так-то легко было вырваться из его крепких рук. Король
Дроздобород вывел королевну-судомойку на самую середину залы и пустился с
ней в пляс.

И тут завязка ее фартука лопнула. Горшочки вывалились из карманов,
ударились об пол и разлетелись на мелкие черепки. Брызнули во все
стороны и первое и второе, и суп и жаркое, и косточки и корочки.

Казалось, стены королевского замка рухнут от смеха. Смеялись знатные
гости, прибывшие на праздник, смеялись придворные дамы и кавалеры,
смеялись юные пажи и седые советники, хохотали и слуги, сгибаясь в три
погибели и хватаясь за бока.

Одной королевне было не до смеха. От стыда и унижения она готова была провалиться сквозь землю.

Закрыв лицо руками, выбежала она из залы и опрометью бросилась вниз по лестнице.

Но кто-то догнал ее, схватил за плечи и повернул к себе.

Королевна подняла голову, взглянула и увидела, что это опять был он - король Дроздобород!

Он ласково сказал ей:

- Не бойся! Разве ты не узнаешь меня? Ведь я тот самый бедный
музыкант, который был с тобой в маленьком покосившемся домике на окраине
города. И я тот самый гусар, который растоптал твои горшки на базаре. И
тот осмеянный жених, которого ты обидела ни за что ни про что. Из любви
к тебе я сменил мантию на нищенские лохмотья и провел тебя дорогой
унижений, чтобы ты поняла, как горько человеку быть обиженным и
осмеянным, чтобы сердце твое смягчилось и стало так же прекрасно, как и
лицо.

Королевна горько заплакала.

- Ах, я так виновата, так виновата, что недостойна быть твоей женой... - прошептала она. Но король не дал ей договорить.

- Полно! Все дурное осталось позади, - сказал он. - Давай же праздновать нашу свадьбу!

Придворные дамы нарядили молодую королевну в платье, расшитое
алмазами и жемчугами, и повели в самую большую и великолепную залу
дворца, где ее ждали знатные гости и среди них - старый король, ее отец.

Все поздравляли молодых и без конца желали им счастья и согласия.

Тут-то и началось настоящее веселье. Жаль только, нас с тобой там не было...
Соломинка, уголь и боб
Жила-была одна старушка, старая-престарая. Восемьдесят лет ей было. Пошла старушка на огород, собрала целое блюдо бобов и решила их сварить. "Вот,- думает,- сварю бобы и пообедаю".Растопила она печь и, чтобы огонь разгорелся получше, подбросила в топку пучок соломы. А потом стала сыпать в горшок бобы.
Вот тут-то всё и началось.
Когда сыпала она бобы в горшок, один боб взял да и упал на пол.
Упал и лежит рядом с соломинкой.
И сюда же, на пол, выскочил из печки раскаленный уголёк.
Вот соломинка и говорит:
- Милые друзья, откуда вы здесь?
- Я, - отвечает уголек, - из печки. Если бы, - говорит, - я оттуда не выскочил, я бы пропал: пришлось бы мне сгореть и рассыпаться золой.
А боб говорит:
- И мне посчастливилось, что я сюда упал. А то пришлось бы мне, как и другим моим приятелям-бобам, в кашу развариться. А соломинка говорит:
- И я рада, что в печку не попала, а здесь лежу.
- Ну, а что же мы теперь делать будем?- спрашивает уголёк.
- Я думаю,- сказал боб,- вот что. Пойдёмте-ка путешествовать.
- Пойдём, пойдём! - сказали уголёк и соломинка.
И пошли они вместе - боб, соломинка и уголёк - путешествовать. Долго шли и пришли к ручейку.
Ручеёк маленький, узенький, а перебраться через него трудно - мостика нет. Как тут быть?
Подумала соломинка и говорит:
- Мы вот что сделаем: я перекинусь с бережка на бережок, а вы по мне переправитесь, как по мосту.
Так они и сделали. Перекинулась соломинка с берега на берег, и первым побежал по ней уголёк. Бежит, как по мосту. Добежал до середины, слышит - плещет внизу вода. Стало ему страшно, остановился он и кричит:
- Боюсь воды, боюсь воды!
А пока он стоял и кричал, соломинка от него загорелась, распалась на две части и полетела в ручей. Уголёк тоже упал в воду, зашипел: "Тону, спасите!" - и пошёл ко дну.
А боб осторожней был - он на берегу остался. Остался на берегу и давай смеяться над угольком и соломинкой. Смеялся он, смеялся да и лопнул от смеха.
Плохо бы ему пришлось, но, на его счастье, сидел на берегу бродячий портной. Достал портной нитки и сшил обе половинки боба. А так как у портного белых ниток с собой не было, зашил он боб чёрной ниткой. С тех пор у всех бобов чёрный шов посредине.
Бременские музыканты
Много лет тому назад жил на свете мельник. И был у мельника осел -- хороший осел, умный и сильный. Долго работал осел на мельнице, таскал на спине кули с мукой и вот наконец состарился. Видит хозяин: ослабел осел, не годится больше для работы -- и выгнал его из дому. Испугался осел: "Куда я пойду, куда денусь? Стар я стал и слаб". А потом подумал: "Пойду-ка я в Бремен и стану там уличным музыкантом". Так и сделал. Пошел в город Бремен. Идет осел по дороге и кричит по-ослиному. И вдруг видит: лежит на дороге охотничья собака, язык высунула и тяжело дышит. -- Отчего ты так запыхалась, собака? -- спрашивает осел. -- Что с тобой? -- Устала, -- говорит собака, -- бежала долго, вот и запыхалась. -- Что ж ты так бежала, собака? -- спрашивает осел. -- Ах, осел, -- говорит собака, -- пожалей меня! Жила я у охотника, долго жила. По полям и болотам за дичью для него бегала, а теперь стара стала, для охоты больше не гожусь, и задумал мой хозяин убить меня. Вот я и убежала от него, а что дальше делать, не знаю. -- Пойдем со мной в город Бремен, -- отвечает ей осел, -- сделаемся там уличными музыкантами. Лаешь ты громко, голос у тебя хороший. Ты будешь петь и в барабан бить, а я буду петь и на гитаре играть. -- Что ж, -- говорит собака, -- пойдем. Пошли они вместе. Осел идет -- кричит по-ослиному, собака идет -- лает по-собачьи. Шли они, шли и вдруг видят: сидит на дороге кот, печальный сидит, невеселый. -- Что ты такой невеселый? -- спрашивает собака. -- Ах, -- говорит кот, -- пожалейте вы меня, осел и собака! Жил я у своей хозяйки, долго жил, ловил крыс и мышей. А теперь вот стар стал и зубы у меня притупились. Видит хозяйка: не могу я больше мышей ловить -- и задумала меня утопить в речке. Я и убежал из дому. А что дальше делать, как прокормиться, не знаю. Осел ему отвечает: -- Пойдем с нами, кот, в город Бремен, станем там уличными музыкантами. Голос у тебя хороший, ты будешь петь и на скрипке играть, собака -- петь и в барабан бить, а я -- петь и на гитаре играть. -- Что ж,
-- говорит кот, -- пойдем. Пошли они вместе. Осел идет -- кричит по-ослиному, собака идет -- лает по-собачьи, кот идет -- мяукает по-кошачьи. Шли они, шли. Проходят мимо одного двора и видят: сидит на воротах петух и кричит во все горло: "Ку-ка-ре-ку". -- Ты что, петушок, кричишь? -- спрашивает его осел. -- Что с тобой случилось? -- спрашивает его собака. -- Может, тебя кто обидел? -- спрашивает кот. -- Ах, -- говорит петух, -- пожалейте вы меня, осел, собака и кот! Завтра к моим хозяевам гости приедут. Вот и собираются мои хозяева зарезать меня и сварить из меня суп. Что мне делать? Отвечает ему осел: -- Пойдем, петушок, с нами в город Бремен и станем там уличными музыкантами. Голос у тебя хороший, ты будешь петь и на балалайке играть, кот будет петь и на скрипке играть, собака -- петь и в барабан бить, а я петь и на гитаре играть. -- Что ж, -- говорит петух, -- пойдем. Пошли они вместе. Осел идет -- кричит по-ослиному, собака идет -- лает по-собачьи, кот идет -- мяукает по-кошачьи, петух идет -- кукарекает. Шли они, шли, и вот настала ночь. Осел и собака легли под большим дубом, кот сел на ветку, а петух взлетел на самую верхушку дерева и стал оттуда смотреть по сторонам. Смотрел, смотрел и увидел: светится невдалеке огонек. -- Огонек светится! -- кричит петух. Осел говорит: -- Надо узнать, что это за огонек. Может быть, поблизости дом стоит. Собака говорит: -- Может, в этом доме мясо есть. Я бы поела. Кот говорит: -- Может, в этом доме молоко есть. Я бы попил. А петух говорит: -- Может, в этом доме пшено есть. Я бы поклевал. Встали они и пошли на огонек. Вышли на поляну, а на поляне дом стоит, и окошко в нем светится. Осел подошел к дому и заглянул в окошко. -- Что ты там видишь, осел? -- спрашивает петух. -- Вижу я, -- отвечает осел, -- сидят за столом разбойники, едят и пьют. -- Ох, как есть хочется! -- сказала собака. -- Ох, как пить хочется! -- сказал кот. -- Как бы нам разбойников из дома выгнать? -- сказал петух. Думали они, думали и придумали. Осел
тихонько поставил передние ноги на подоконник, собака взобралась на спину ослу, кот вскочил на спину собаке, а петух взлетел на голову коту. И тут они разом закричали: осел -- по-ослиному, собака -- по-собачьи, кот -- по-кошачьи, а петух закукарекал. Закричали они и ввалились через окно в комнату. Испугались разбойники и убежали в лес. А осел, собака, кот и петух сели вокруг стола и принялись за еду. Ели-ели, пили-пили -- наелись, напились и спать легли. Осел растянулся во дворе на сене, собака улеглась перед дверью, кот свернулся клубком на теплой печи, а петух взлетел на ворота. Потушили они огонь в доме и заснули. А разбойники сидят в лесу и смотрят из чащи на свой дом. Видят: огонь в окошке погас, темно стало. И послали они одного разбойника посмотреть, что в доме делается. Может, зря они так испугались. Подошел разбойник к дому, отворил дверь, зашел на кухню. Глядь: а на печи два огонька горят. "Наверное, то угли, -- подумал разбойник. -- Вот я сейчас лучинку разожгу". Ткнул он в огонек лучинкой, а это был кошачий глаз. Рассердился кот, вскочил, зафыркал, да как цапнет разбойника лапой, да как зашипит! Разбойник -- в дверь. А тут собака его за ногу схватила. Разбойник -- во двор. А тут его осел копытом лягнул. Разбойник -- в ворота. А с ворот петух как закричит: -- Ку-ка-ре-ку! Кинулся разбойник со всех ног в лес. Прибежал к своим товарищам и говорит: -- Беда! В нашем доме поселились страшные великаны. Один мне своими длинными пальцами в лицо вцепился, другой мне ножом ногу порезал, третий меня по спине дубиной стукнул, а четвертый закричал мне вслед: "Держи вора!" -- Ох, -- сказали разбойники, -- надо нам отсюда поскорее уходить! И ушли разбойники из этого леса навсегда. А бременские музыканты -- осел, собака, кот и петух -- остались жить у них в доме да поживать.
Рикэ-Хохолок
  Много лет тому назад жили-были король с королевой. У них родился такой безобразный ребёнок, что все, кто видел новорождённого, долго сомневались, человек ли это. Королева-мать была очень огорчена уродством своего сына и часто плакала, глядя на него.
Однажды, когда она сидела у его колыбели, в комнату явилась добрая волшебница. Она посмотрела на маленького уродца и сказала:
- Не горюйте так сильно, королева: мальчик, правда, очень уродлив, но это вовсе не помешает ему быть добрым и привлекательным. Кроме того, он будет умнее всех людей в королевстве и может сделать умным того, кого полюбит больше всех.
Все были очень обрадованы пророчеством доброй волшебницы, но больше всех была рада королева. Она хотела поблагодарить волшебницу, но та исчезла так же незаметно, как и появилась.
Предсказание волшебницы сбылось. Как только ребёнок научился произносить первые слова, он стал говорить так умно и складно, что все приходили в восторг и восклицали:
- Ах, как умён маленький королевич!
Я забыл сказать, что королевич родился с хохолком на голове. Поэтому его так и прозвали - Рикэ-Хохолок.
В это же время у соседней королевы родилась дочь. Она была прекрасна, как летний день. Королева чуть не сошла с ума от радости, увидав, как красива её дочь. Но та же самая волшебница, которая была при рождении маленького Рикэ, сказала ей:
- Не радуйтесь так, королева: маленькая принцесса будет настолько же глупа, насколько красива.
Это предсказание очень огорчило королеву. Она заплакала и стала просить волшебницу, чтобы та дала хоть немного ума её маленькой дочери.
- Этого я не могу сделать, - сказала волшебница, - но я могу сделать так, что тот, кого принцесса полюбит, станет таким же красивым, как она.
Сказав это, волшебница исчезла.
Принцесса подрастала и с каждым годом становилась всё красивее и красивее. Но вместе с красотой увеличивалась её глупость.
Она ничего не отвечала, когда её спрашивали, или отвечала так глупо, что все
затыкали уши. Кроме того, она была такая разиня, что не могла на стол поставить чашку, не разбив её, а когда пила воду, половину проливала себе на платье. И поэтому, несмотря на всю свою красоту, она никому не нравилась.
Когда во дворце собирались гости, все сначала подходили к красавице поглядеть на неё, полюбоваться нею; но скоро уходили от неё, услышав её глупые речи.
Это очень огорчало бедную принцессу. Она без сожаления готова была бы отдать всю свою красоту за самую маленькую капельку ума.
Королева, как ни любила дочь, всё же не могла удержаться, чтобы не упрекать её глупостью. Это заставляло принцессу ещё больше страдать.
Однажды она ушла в лес погоревать о своём несчастье. Гуляя по лесу, она увидала маленького горбатого человечка, очень некрасивого, но роскошно одетого. Человечек шёл прямо к ней.
Это был молодой принц Рикэ-Хохолок. Он увидал портрет красавицы принцессы и влюбился в неё. Покинув своё королевство, он пришёл сюда, чтобы попросить принцессу стать его женой.
Рикэ очень обрадовался, встретив красавицу. Он поздоровался с нею и, заметив, что принцесса очень печальна, сказал ей:
-- Почему вы, принцесса, так печальны? Ведь вы так молоды и прекрасны! Я видел много красивых принцесс, но такой красавицы никогда не встречал.
- Вы очень добры, принц, - отвечала ему красавица, да на том и остановилась, потому что по глупости своей не могла ничего больше прибавить.
- Можно ли грустить тому, кто так красив? - продолжал Рикэ-Хохолок.
- Я скорее согласилась бы, - сказала принцесса, - быть такой же уродливой, как вы, чем быть такой красивой и такой глупой.
- Вы вовсе не так глупы, принцесса, если считаете себя глупой. Кто по-настоящему глуп, тот ни за что не признается в этом.
- Этого я не знаю, - сказала принцесса, - я знаю только, что я очень глупа, оттого я так горюю.
- Ну, если вы так горюете только из-за этого, я могу помочь вам в вашем горе.
- Как же вы это сделаете? - спросила принцесса.
- Я
могу, - сказал Рикэ-Хохолок, - сделать умной ту девушку, которую полюблю больше всех. А так как я люблю вас больше всех на свете, то я могу вам передать столько ума, сколько вы захотите, если только вы согласитесь выйти за меня замуж.
Принцесса смутилась и ничего не ответила.
- Вижу, что моё предложение огорчило вас, - сказал Рикэ-Хохолок, - но я не удивляюсь этому. Я даю вам целый год на раздумье. Через год я приду за ответом.
Принцесса вообразила, что год будет тянуться без конца, и согласилась.
И как только она обещала Рикэ-Хохолку выйти за него замуж, так сейчас же почувствовала себя совсем другой. Она в ту же минуту начала складно и хорошо разговаривать с Рикэ-Хохолком и говорила так разумно, что Рикэ-Хохолок подумал: уж не передал ли он ей ума больше, чем оставил себе.
Когда принцесса вернулась во дворец, придворные не знали, что и подумать о чудесной и быстрой перемене, которая произошла в ней. Принцесса ушла в лес совершенно глупой, а вернулась необыкновенно умной и рассудительной.
Король стал обращаться к принцессе за советами и даже решал иногда в её комнате важные государственные дела.
Слух об этой необыкновенной перемене распространился повсюду. Из всех соседних королевств стали съезжаться молодые принцы. Каждый старался понравиться принцессе и просил её выйти за него замуж. Но принцесса находила их недостаточно умными и не соглашалась выходить замуж ни за кого из них.
Наконец однажды явился очень богатый, очень умный и очень стройный королевич. Он сразу же понравился принцессе.
Король заметил это и сказал, что она может выйти замуж за этого королевича, если хочет.
Желая получше обдумать, как ей поступить, принцесса пошла прогуляться и совершенно случайно забрела в тот лес, где год назад встретилась с Рикэ-Хохолком.
Гуляя по лесу и раздумывая, принцесса услышала под землёй какой-то шум. Казалось, что там взад и вперёд бегали и суетились люди.
Принцесса остановилась и, прислушавшись внимательнее, услышала
крики:
- Подай мне котёл!
- Подбрось дров в огонь!..
В ту же минуту земля расступилась, и принцесса увидела у своих ног большую подземную кухню, полную поваров, поварят и всякой прислуги. Целая толпа поваров в белых колпаках и фартуках, с огромными ножами в руках вышла из этой подземной кухни. Они отправились на одну из лесных полянок, уселись вокруг длинного стола и принялись рубить мясо, распевая при этом весёлые песенки.
Удивлённая принцесса спросила у них, для кого они готовят такой богатый пир.
- Для принца Рикэ-Хохолка - отвечал ей самый толстый повар. - Завтра он празднует свою свадьбу.
Тут принцесса вспомнила, что ровно год назад, в тот же самый день, она обещала выйти замуж за маленького уродца, и чуть не упала в обморок.
Оправившись от волнения, принцесса пошла дальше, но не сделала и тридцати шагов, как перед ней явился Рикэ-Хохолок, весёлый, здоровый; великолепно одетый, как и полагается жениху.
- Вы видите, принцесса, я верен своему слову, - сказал он, - Думаю, что и вы пришли сюда, чтобы сдержать ваше слово и сделать меня самым счастливым человеком в мире.
- Нет, - отвечала принцесса, я ещё не решилась, да, наверно, никогда и не решусь выйти за вас замуж.
- Но почему же? - спросил Рикэ-Хохолок.- Неужели вы не хотите выти за меня замуж из-за моего безобразия? Может быть, вам не нравится мой ум или мой характер?
- Нет, - отвечала принцесса, - мне нравится и ваш ум и ваш характер...
- Значит, вас пугает только моё безобразие? - сказал Рикэ Хохолок. - Но это поправимое дело, потому что вы можете сделать меня очень красивым человеком!
- Как же сделать это? - спросила принцесса.
- Очень просто, - отвечал Рикэ Хохолок. - Если вы полюбите меня и захотите, чтобы я стал красивым, я и стану красивым. Волшебница дала мне ум и способность сделать умной ту девушку, которую я полюблю. И та же самая волшебница дала вам способность сделать красивым того, кого вы полюбите.
- Если это так, - сказала принцесса,
то я всем сердцем хочу, чтобы вы сделались самым красивым на свете!
И не успела принцесса произнести эти слова, как Рикэ-Хохолок показался ей самым красивым и самым стройным человеком, какого она когда-нибудь видела.
Говорят, что волшебницы и их волшебство здесь вовсе ни при чём. Просто принцесса, полюбив Рикэ-Хохолка, перестала замечать его безобразие.
То, что прежде ей казалось в нём безобразным, стало казаться красивым и привлекательным.
Так или иначе, но принцесса тут же согласилась выйти за него замуж, и на следующий же день они отпраздновали свадьбу.
Пряничный домик
Давным-давно жили-были брат и сестра, Жан и Мари. Родители их были очень бедны, и жили они в старом домишке на опушке леса. Дети с утра до ночи работали, помогая отцу-дровосеку. Часто они возвращались домой такие усталые, что у них даже не было сил поужинать. Впрочем, нередко случалось, что ужина у них вообще не было, и вся семья ложилась спать голодной.
- Мари, - говорил иногда Жан, когда, голодные, они лежали в темной комнате и не могли заснуть, - мне так хочется шоколадного пряничка.
- Спи, Жан, - отвечала Мари, которая была старше и умнее своего брата.
- Ох, как хочется съесть большой шоколадный пряник с изюмом! - громко вздыхал Жан.
Но шоколадные пряники с изюмом не росли на деревьях, а у родителей Мари и Жана не было денег, чтобы поехать в город и купить их детям. Лишь только воскресные дни были для детей радостными. Тогда Жан и Мари брали корзинки и отправлялись в лес по грибы и ягоды.
- Не уходите далеко, - всегда напоминала мать.
- Ничего с ними не случится, - успокаивал ее отец. - Им каждое дерево в лесу знакомо.
Однажды в воскресенье дети, собирая грибы и ягоды, так увлеклись, что не заметили, как наступил вечер.
Солнце быстро скрылось за темными тучами, а ветки елей зловеще зашумели. Мари и Жан в страхе огляделись вокруг. Лес уже не казался им таким знакомым.
- Мне страшно, Мари, - шепотом сказал Жан.
- Мне тоже, - ответила Мари. - Кажется, мы заблудились.
Большие, незнакомые деревья были похожи на немых великанов с широкими плечами. То там, то здесь в чаще сверкали огоньки - чьи-то хищные глаза.
- Мари, я боюсь, - снова прошептал Жан.
Стало совсем темно. Дрожащие от холода дети прижались друг к другу. Где-то вблизи ухала сова, а издалека доносился вой голодного волка.
Страшная ночь длилась бесконечно. Дети, прислушиваясь к зловещим голосам, так и не сомкнули глаз. Наконец между густыми кронами деревьев блеснуло солнце, и постепенно лес перестал казаться мрачным и страшным. Жан и Мари поднялись и
пошли искать дорогу домой.
Шли они, шли по незнакомым местам. Кругом росли громадные грибы, намного больше тех, что они обычно собирали. И вообще все было каким-то необычным и странным.
Когда солнце было уже высоко, Мари и Жан вышли на поляну, посреди которой стоял домик. Необычный домик. Крыша у него была из шоколадных пряников, стены - из розового марципана, а забор - из больших миндальных орехов. Вокруг него был сад, и росли в нем разноцветные конфеты, а на маленьких деревцах висели большие изюмины. Жан не верил собственным глазам. Он посмотрел на Мари, глотая слюнки.
- Пряничный домик! - радостно воскликнул он.
- Садик из конфет! - вторила ему Мари.
Не теряя ни минуты, изголодавшиеся дети бросились к чудесному домику. Жан отломил от крыши кусок пряника и принялся уплетать его. Мари зашла в садик и стала лакомиться то марципановыми морковками, то миндалем с забора, то изюмом с деревца.
- Какая вкусная крыша! - радовался Жан.
- Попробуй кусочек забора, Жан, - предложила ему Мари.
Когда дети наелись необычных лакомств, им захотелось пить. К счастью, посреди садика был фонтан, в котором, переливаясь всеми цветами, журчала вода. Жан отхлебнул из фонтана и удивленно воскликнул:
- Да это же лимонад!
Обрадованные дети жадно пили лимонад, как вдруг из-за угла пряничного домика появилась сгорбленная старушка. В руке у нее была палка, а на носу сидели очень толстые очки.
- Вкусный домик, не правда ли, детки? - спросила она.
Дети молчали. Испуганная Мари пролепетала:
- Мы... мы потерялись в лесу... мы так проголодались...
Старушка, казалось, совсем не рассердилась.
- Не бойтесь, ребятки. Входите в дом. Я вам дам лакомства повкуснее, чем эти.
Как только дверь домика захлопнулась за Мари и Жаном, старушка изменилась до неузнаваемости. Из доброй и приветливой она превратилась в злую ведьму.
- Вот вы и попались! - прохрипела она, потрясая своей клюкой. - Разве это хорошо, есть чужой дом? Вы мне заплатите за
это!
Дети задрожали и в страхе прижались друг к дружке.
- А что вы за это с нами сделаете? Наверное, вы все расскажете нашим родителям? - испуганно спросила Мари.
Ведьма расхохоталась.
- Ну уж только не это! Я очень люблю детей. Очень!
И прежде чем Мари опомнилась, ведьма схватила Жана, втолкнула его в темный
чулан и закрыла за ним тяжелую дубовую дверь.
- Мари! - слышались возгласы мальчика. - Мне страшно!
- Сиди тихо, негодник! - прикрикнула ведьма. - Ты ел мой дом, теперь я съем тебя! Но сначала мне надо немножко откормить тебя, а то ты слишком худенький.
Жан и Мари громко заплакали. Сейчас они готовы были отдать все пряники на свете за то, чтобы опять очутиться в бедном, но родном домике. Но дом и родители были далеко, и никто не мог прийти им на помощь.
Тут злая хозяйка пряничного домика подошла к чулану.
- Эй, мальчик, просунь-ка палец через щелку в двери, - приказала она.
Жан послушно просунул через щелку самый тонкий пальчик. Ведьма пощупала его и недовольно сказала:
- Одни кости. Ничего, через недельку ты у меня будешь толстеньким-претолстеньким.
И ведьма начала усиленно кормить Жана. Каждый день она готовила для него вкусные блюда, приносила из садика целые охапки марципановых, шоколадных и медовых лакомств. А вечером приказывала ему просовывать в щелку пальчик и ощупывала его.
- Мой золотой, ты толстеешь прямо на глазах.
И действительно, Жан быстро толстел. Но однажды Мари придумала вот что.
- Жан, в следующий раз, покажи ей эту палочку, - сказала она и просунула в чулан тоненькую палочку.
Вечером ведьма как обычно обратилась к Жану:
- А ну, покажи-ка пальчик, сладенький ты мой.
Жан просунул палочку, которую дала ему сестра. Старуха потрогала ее и отскочила как ошпаренная:
- Опять одни кости! Не для того я тебя кормлю, дармоед, чтобы ты был худой, как палка!
На следующий день, когда Жан снова просунул палочку, ведьма не на шутку рассердилась.
- Не может быть, чтобы
ты был все еще такой худой! Покажи еще раз палец.
И Жан снова просунул палочку. Старуха потрогала ее и вдруг дернула изо всей силы. Палочка и осталась у нее в руке.
- Что это? - крикнула она в ярости. - Палка! Ах ты, негодный обманщик! Ну, теперь твоя песенка спета!
Она открыла чулан и вытащила оттуда перепуганного Жана, который растолстел и стал, как бочка.
- Ну вот, мой дорогой, - злорадствовала старуха. - Вижу, что из тебя получится отличное жаркое!
Дети оцепенели от ужаса. А ведьма затопила печь, и через минуту она уже разгорелась. От нее так и шел жар.
- Видишь это яблоко? - спросила старуха Жана. Она взяла со стола спелое сочное яблоко и кинула его в печку. Яблоко зашипело в огне, сморщилось, а потом и вовсе исчезло. - То же самое будет и с тобой!
Ведьма схватила большую деревянную лопату, на которой обычно кладут в печь хлеб, посадила на нее пухленького Жана и сунула в нее. Однако мальчик настолько растолстел, что не пролезал в печку, как ведьма ни пыталась впихнуть его туда.
- А ну, слезай! - приказала старуха. - Попробуем иначе. Ложись-ка на лопату.
- Но я не знаю, как мне лечь, - захныкал Жан.
- Вот дурень! - буркнула ведьма. - Я тебе покажу!
И она легла на лопату. Мари только этого и надо было. В тот же миг она схватила лопату и сунула ведьму прямо в печь. Потом быстро закрыла железную дверцу и, схватив перепуганного брата за руку, крикнула:
- Бежим, скорее!
Дети выбежали из пряничного домика и помчались без оглядки в сторону темного леса.
Не разбирая дороги, они долго бежали по лесу и замедлили шаг только тогда, когда на небе появились первые звезды, а лес понемногу начал редеть.
Вдруг вдали они заметили слабый мерцающий огонек.
- Это наш дом! - крикнул запыхавшийся Жан.
Действительно, это был их старый, покосившийся домик. На его пороге стояли обеспокоенные родители и с тревогой и надеждой вглядывались в темноту.
Как же они обрадовались, когда увидели бегущих к ним детей - Мари и
Жана!
А о злой ведьме, что жила в глухом лесу, никто больше не слыхал. Наверное, она сгорела в своей печке, а ее сказочный домик развалился на тысячи пряничных и марципановых крошек, которые склевали лесные птицы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9
Информация предоставлена порталом moymaliw.ru